Эти эмоциональные качели длились весь учебный год. И этот год я была привязана к нему невидимой нитью: он умело придерживал меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы я не уходила далеко, но стоило мне сделать шаг навстречу, как он тут же отстранялся, превращаясь в холодную тень. Я жила в состоянии бесконечного ожидания, не в силах впустить в свою жизнь кого-то другого, потому что всё мое сердце было занято надеждой на «нас». Я анализировала каждый его жест, каждый взгляд, пытаясь разгадать код его поведения, не понимая, что единственной целью этого кода было удержание меня в орбите его влияния.

Слухи в академии распространялись быстро. В один из душных майских дней я сидела на перемене, когда подруга прошептала: — Слышала? Он вроде расстался со своей. Надолго ли — вопрос, но сам факт… Во мне мгновенно зародилось опасное, теплое чувство. Надежда. Вдруг он понял, что я — нечто большее, чем просто одногруппница?

Вскоре Мистер А. объявил, что собирает всех на вечеринку у него дома в честь окончания первого курса. — Посидим, отметим, — бросил он, обводя взглядом наш небольшой костяк группы, который на долю секунды задержался на мне. Половина группы — те самые свои, с кем мы прошли через все «горящие» дедлайны сессии, — сразу согласились. Летний вечер, предвкушение каникул, легкий алкоголь — атмосфера вседозволенности кружила голову. Вечеринка была шумной, но к рассвету веселье пошло на спад. В квартире воцарился полумрак и сонный беспорядок, народ разбрелся по спальным местам.

Я легла на огромный диван рядом с подругой. Сон навалился мгновенно, стоило коснуться подушки. Но в какой-то момент я почувствовала чье-то теплое дыхание у самого лица. От этого ощущения я начала пробуждаться, еще не осознавая, где я и кто рядом. Не успела открыть глаза, как почувствовала его губы на своих — легкий, почти невесомый, но такой нежный поцелуй. В этот же момент подруга, будто почувствовав себя лишней, заворочалась, встала и вышла из комнаты. Мы остались одни. Меня будто магнитом притянуло к нему. Все страхи, все принципы, все услышанные когда-то сплетни о его репутации — всё испарилось. Мы целовались, и этот поцелуй был ответом на все мои вопросы. А затем, поддавшись этому странному, пьянящему порыву, мы перешли к делу.

Для меня, воспитанной как «хорошая девочка», это не было случайным актом. В моей голове это был манифест, переход на новый уровень, начало нашей настоящей истории. Я смотрела на него после, чувствуя себя защищенной и бесконечно счастливой, уверенная: теперь всё изменится. Маятник наконец остановится, и придет время спокойствия и серьезности.

Я еще не знала, что для него эта ночь была лишь очередной отметкой в графике, а для меня она стала началом самого болезненного урока в жизни.

Глава 3. Ультиматум и крах

Месяц летней практики при академии превратился для меня в пытку. Мы были заперты в общем пространстве, постоянно работали бок о бок, и эта близость сводила с ума. В отношениях царил хаос: то он присылал сообщения «доброе утро, солнце», заставляя меня верить, что я для него что-то значу, то на весь день погружался в холодное молчание, даже если мы работали в одном кабинете.

Я пыталась выстроить логику там, где правил только его каприз. Наконец, я решилась. В один из душных вечеров, когда тишина общежития давила на виски, а неопределенность стала невыносимой, я осознала: я больше не могу существовать в этом подвешенном состоянии. Утром следующего дня, прямо перед началом занятий, я перехватила его у входа в кабинет. Собрав всю свою волю в кулак, я выпалила: — Либо мы в отношениях и официально позиционируем себя как пара, либо всё кончено. Он посмотрел на меня — тот самый изучающий, цепкий взгляд — и ответил: — Окей. Мы в отношениях.

В этот момент внутри меня что-то расправилось. Я протянула руку, он перехватил её, крепко сжал пальцы, и мы вошли в кабинет на глазах у всей нашей группы — уже как пара. Этот жест был моей личной победой. Но, как оказалось, это была ложь, в которую я так отчаянно хотела верить.

Наши «официальные» отношения продлились ровно две недели — нелепый, короткий эпизод, декорация, за которой скрывалась абсолютная пустота его намерений. Через четырнадцать дней магия публичности рассеялась, и всё вернулось на круги своя: та же дистанция, те же паузы и то же горькое осознание того, что для него это была лишь роль, а не начало нашей общей истории.

А потом… он просто начал исчезать. Сначала стал опаздывать, потом — уходить раньше, а последние две недели практики он и вовсе перестал появляться. Он бросил меня одну доделывать всё то, что мы начинали вместе, не давая ни объяснений, ни ответов. Для него эта история была лишь очередным отрезком пути, который он прошел и просто вычеркнул из графика, когда стало неинтересно. После этого странного, скомканного финала наступило лето. Я уехала в свой город на два месяца, где наконец смогла выдохнуть и побыть с семьей.

Мы изредка общались в общем чате группы — обменивались дежурными фразами, шутили, как ни в чем не бывало. Все эти переписки казались мне глубоко запутанными, полными намеков, которые я пыталась разгадать ночами. Но я понимала: это всё лишь в моей голове. Для него это был самый обычный сценарий, привычный способ общения, который ровным счетом ничего не значил.

И вот — начало сентября, я уже второкурсница. Снова стены академии, снова знакомые коридоры. Я знала, что скоро увижу его, и внутри всё сжалось. Лето подарило мне иллюзию свободы, но я понимала: как только наши глаза встретятся, этот сценарий, из которого я так пыталась вырваться, начнется по новой.

Финал наступил внезапно — в холодном коридоре академии, прямо перед входом в аудиторию. Я уже собиралась войти внутрь, чтобы занять свое место до начала лекции, когда меня перехватила общая знакомая. Её взгляд был полон той тяжелой, липкой жалости, от которой хочется немедленно спрятаться.

Она замялась, оглядываясь по сторонам, и прошептала то, от чего внутри всё похолодело: — Майя, ты не знала? Мистер А. разносит на весь поток, что ты… ну, что ты никчемная. Что ты сама за ним бегала, а он просто позволил тебе побыть рядом. Слово «никчемная» ударило сильнее, чем пощечина. Оно повисло в воздухе, превращаясь в приговор. Я вошла в лекционный зал — в аудитории было шумно, студенты занимали места, смеялись, обсуждали планы на вечер. Преподавателя еще не было, звонок на лекцию не прозвенел, и этот гул голосов показался мне оглушительным.

Сотни глаз, казалось, были устремлены на меня. Шепот — тихий, пронзительный, как визг металла по стеклу — бил по спине. Я шла к своему месту, чувствуя, как тысячи невидимых игл прошивают мою уверенность, превращая её в лохмотья.

А потом я подняла голову. Он сидел на галерке, на самом верху. Он не готовился к лекции, не разговаривал с друзьями — он явно ждал моего появления. На его губах играла ленивая, почти сонная улыбка, в которой не было ни грамма сожаления, только холодный триумф победителя. В эту секунду что-то внутри меня — та тонкая нить надежды, за которую я держалась, — оборвалась с сухим звуком.

На смену боли пришла ледяная, кристально чистая ясность. Я больше не хочу его ни видеть, ни слышать. Никогда.

После этого жизнь превратилась в полосу препятствий. Мы продолжали пересекаться в компаниях, где он демонстрировал своих новых девушек с той же легкостью, с какой менял рубашки. Однажды в клубе мне пришлось лицезреть их поцелуй — меня колотило, внутри всё выворачивало от омерзения и невыносимой горечи осознания того, как слепа я была.

Я начала избегать любых пространств, где он мог появиться. Это стало моей стратегией выживания. Когда его, наконец, перевели на другой факультет, я вздохнула так глубоко, как не дышала последние два года. Мы почти перестали видеться, лишь изредка сталкиваясь взглядами издалека, на общей территории академии, как два незнакомца, которые когда-то знали друг о друге слишком много, но теперь предпочитали делать вид, что между ними никогда не было ничего общего.