Овцы. Секрет белых холмиков Казбек разгадал у шлагбаума еще до того, как вылез из машины. Горло животного было перерезано, шерсть на груди перепачкана кровью. Дальше, вдоль дороги и до самого крыльца лежали еще шесть ее сестер. В мае он ездил за курдючными овцами черт знает куда, под Изобильное, все семь всегда ходили вместе до самой смерти.

«Копейка» стояла на том же месте, на котором отец бросил ее утром, цепь с ошейником лежала рядом с будкой, Айзы не было. Ветер срывал с тутовника листья и качал пустые качели, в поле шумела кукуруза.

Уходи. Разворачивайся и поезжай в аул. Расскажи все Хазрету. Вернешься вместе с ними, и, может быть, если повезет, будешь жить.

А Тимур?

Входная дверь была раскрыта, и из проема ветер махал занавеской от мух. Казбек остановился на пороге и прислушался. В глубине дома повторялся какой-то странный, незнакомый звук, похожий на шелест сжимаемой пленки. С неба упали первые капли дождя и разбились о порог.

В прихожей у входа лежала разбросанная обувь всей семьи, только отцовская туфля была почему-то одна, Казбек сразу это заметил.

— Эй. Есть кто дома?

На мгновение звук как будто прервался, но никто ему не ответил. Он увидел свое отражение в зеркале у входа: бледное лицо, взъерошенные волосы, воспаленные глаза с серыми мешками под ними и незаживающая ранка на горле. Казбек вспомнил слова деда-заправщика. Просто выглядишь как…

ПОКОЙНИК.

Точно, именно это и хотел сказать дед.

Несмотря на сквозняк, в прихожей отчетливо чувствовался знакомый запах, с которым Казбек привык встречаться в другом месте — за сараем, куда они выбрасывали бараньи головы, копыта и кишки. Запах усиливался по мере приближения к кухне, но в нее Казбек так и не вошел. Из спальни снова раздался странный звук, он обернулся и увидел Зуриду. Одетая в ночную рубашку, жена, свесив голову, сидела на краю кровати; грязные, спутанные волосы скрывали ее лицо, в руках у нее был игрушечный бегемот. Тонкие пальцы ритмично сжимались, и Гиппопо отвечал из последних сил севших батареек. У ног лежала подушка, бутылочка с остатками смеси и длинная резинка с насаженными на нее разноцветными погремушками. Сквозняк тихонько шевелил дверью спальни и слегка качал покрывало с маками, которое вторую неделю служило занавеской. Казбек вошел в спальню и остановился у порога.

— А где все?

Она не ответила и продолжила выжимать предсмертные звуки из игрушки.

— Где Тимурик, Зурида?

Казбек осторожно перешагнул через порог комнаты и вновь остановился.

— Господи, почему все это свалилось на мою голову? — вдруг спросила Зурида, — За что? Я не могу понять, Казбек. Все это похоже на скисшую ватрушку.

Она надавливала на бегемота все чаще и чаще, звуки становились все короче.

— Меня как будто затолкали в ведро с творогом. Это случилось после смерти папы. Жаль, что ты так толком и не познакомился с ним. Он мог бы научить тебя считать пальцы на ногах или давить помидоры.

Казбек не видел ее лица, но, судя по голосу, она была на грани плача. Па-па, па-па. В предсмертном писке бегемота отчетливо слышится голос сына. Все отчетливее и все чаще.

— Где все, Зурида? Где Тимур?

— Я говорю тебе про скисшую ватрушку, а не про сына. Ты тоже не слушаешь меня. Точно как твоя мамочка.

— Где они?

— Где-то рядом, — она вдруг успокоилась и пожала плечами.

Потянуло сквозняком и дверь за спиной заскрипела. Казбек обернулся. Из-за двери показалась узкая рука с жемчужным маникюром. Потом запястье и предплечье. Страшное зрелище открывалось сантиметр за сантиметром, театрально, нереально медленно и неотвратимо, как случается только в ночных кошмарах. Он почувствовал, как прямо сейчас, через мгновение после того, как дверь остановится, раскрыв все свои страшные секреты, произойдет что-то ужасное. И оно неизбежно произойдет, как бы ни поступил Казбек. Звуки, издаваемые бегемотом, вдруг оборвались.

— Сейчас ты их увидишь, — голос Зуриды прозвучал намного ближе, чем можно было бы ожидать. — Они везде. Везде вокруг тебя.

Обернуться Казбек уже не успел. Удар ножом пришелся точно в грудь. Казбек упал. Тварь закружила над телом, нанося все новые и новые увечья.

Хазрет стоял на коленях на середине комнаты в сером полумраке раннего утра. Ему всегда казалось, что электрический свет мешает говорить с Всевышним.

Слава тебе, о Аллах, и хвала Тебе.

Благословенно имя твое.

Превыше всего величие твое…

Где-то в конце аула громко стукнуло железо по железу, как если бы захлопнулась огромная дверь. «Ты выменял внука на дочку Расула», — пронеслось в голове. Хазрет задержал дыхание и спустя несколько секунд медленно выдохнул. После дежурств собраться с мыслями было особенно трудно.

Странный звук нашел объяснение через четверть часа, когда Хазрет со двора вышел на улицу. По дороге, раскачиваясь на кочках, пятилась задом огромная фура, длиной больше вагона. Это ее задний борт, служивший одновременно и трапом, захлопнулся, как огромная дверь. Из фуры раздавалось приглушенное шумом двигателя мычание. На краю аула, там, где грузили коров, все еще стояли соседи. Хазрет не знал точно, сколько коров погрузили в скотовозку, но, судя по ее размерам и по количеству провожающих, в ауле остались только Гульнара и Звездочка.

Следом за коровами поехали люди. Открывались ворота, и тяжело груженные легковушки с забитыми салонами и багажниками, с тюками на крышах выезжали со дворов на дорогу. Хазрет смотрел на происходящее, стоя на обочине, и ему казалось, что он спит. Что в голове смешались страхи и детские воспоминания восьмидесятилетней давности. И фура с коровами все сильнее напоминала железнодорожный вагон.

С началом войны жителей аула выгнали из домов и эшелоном отправили в Среднюю Азию. Хазрету было шесть. Депортация. Злые люди всегда придумывают своим злым делам сложные имена. Он с отцом стоял чуть в стороне от железнодорожного вокзала, рядом с путями. Подходить ближе было опасно.

«Их списки — это их списки, — говорил отец. — А их война — это их война. Пусть сами читают свои списки и воюют свои войны. А мы будем ждать, сынок, когда наши люди вернутся. А они обязательно вернутся, потому что они всегда возвращаются…»

И он был прав.

Потом, вернувшись с родителями из Казахстана, Зулейха много рассказывала про холодные и темные дощатые вагоны. Про то, как их вывели в сухую степь и сказали: «Живите». «И все же, — в конце всегда добавляла она, — спасибо Всевышнему, что это был Казахстан, а не Аушвиц». Скорее всего, люди вернутся и в этот раз, но вряд ли Хазрет сможет это возвращение увидеть.

Хазрет стоял у дороги и всматривался в бликующие лобовые стекла. Никто не остановился и не помахал ему рукой. Во время намаза ему показалось, что Аллах отвернулся от него, когда хлопнул дверьми. Но нет. Отвернулся не он, а люди.

— Что там происходит? — не вставая с кровати, спросила его Зулейха, когда он вернулся домой.

Сегодня ей особенно нездоровилось.

— Ничего нового, — ответил он. — Депортация. Все разъехались. Отвернулись и сбежали. Но есть и хорошая новость. Все будут живы, и ночами я буду спать.

В субботу в десять часов утра Фатима вышла из двери своей квартиры с намереньем навестить маму, сестру, племянника, ну и зятя тоже, если он вдруг по случайности окажется дома. К этому моменту изуродованное тело Тимурика уже наполовину было съедено огромными сомами, жившими в запруде, а верхняя, обезглавленная половина его отца, задвинутая под кровать, начала источать резкий, тошнотворный запах.

Желание навестить Зуриду возникло еще неделю назад, после того, как Фатима в четвертый раз подряд не дозвонилась сестре. Во время последней встречи Зурида выглядела разбитой и усталой, по глазам было видно, что дела у нее, мягко говоря, так себе, но нельзя было ехать с пустыми руками и пришлось дожидаться зарплаты, которую Фатима получила накануне. Фатима положила сумочку на пассажирское сиденье, захлопнула дверь машины и мысленно прокрутила маршрут. «Лесная сказка» (на втором стеллаже, справа от входа, лежат очень симпатичные боди), потом «Карло Пазолини» (померить тупоносые черные полусапожки с сердечками на язычках молний — осень не за горами) и наконец «Пятерочка» на выезде из города. На обратном пути она заедет к маме.