На берегу он спускался к замерзшей воде, и, глядя на начинавшийся на горизонте рассвет, принимался бурить метровый почти лед, тихо напевая себе что-то под нос, пока из лунки не выступала вода. Тогда откладывал в сторону бур и опускал в воду леску с привязанными к ней крючками, сделанными из кусков проволоки. Из-за постоянного холода и нехватки пищи рыба в море была такая голодная, что кидалась на все, что блестело, и Алексу редко требовалось больше часа, чтобы наловить ее на несколько дней вперед. Каждый раз, забрасывая удочку, он боялся, что сегодня будет последний день, когда он что-либо поймает. Ведь не может быть, чтобы рыба продолжала размножаться в таких невыносимых условиях, под толстенным слоем льда, думал он, наматывая потяжелевшую леску на запястья, чувствуя, как пот стекает по его спине.

Но рыба, как ни странно, не кончалась. Может, Бог и правда присматривает за этим миром, думал он, складывая бьющуюся об лед рыбу в латаный-перелатанный льняной мешок, с которого то и дело сыпалась сухая рыбья чешуя. Как иначе объяснить, что мир продолжает существовать, несмотря на все катастрофы, обрушившиеся на него? Быть может, Бог хотел, чтобы люди пожили еще немного, а потому сохранил и рыб, и птиц, и других животных, которые продолжали кормить и одевать человека в такие суровые времена?

Иногда Алекс брал с собой на рыбалку и Марка. Сын был еще маленький, и Сена не хотела, чтобы он подолгу оставался на холоде, тем более на льду, а потому всегда обматывала его теплыми тряпками поверх тулупа из медвежьей шкуры, так что Марк еле переставлял ноги и больше походил на какого-то пингвина, чем на мальчика.

— Смотри, чтоб под лед не упал, — говорила мужу на прощание Сена.

И хоть лед был толстый и провалиться под него было практически невозможно, Алекс все равно не спускал с сына глаз, наблюдая за тем, как он гоняет по гладкой поверхности замерзшего моря ледышки разных форм и размеров, чуть ли не повизгивая от удовольствия.

— Пап, а ты играл когда-нибудь в футбол? — спросил его как-то Марк, допинав ледышку до того, что от нее не осталось и крошки.

— Нет, не играл. А откуда ты узнал про футбол?

— Мама в книжке прочитала, — пожал плечами мальчик, глядя куда-то себе под ноги. — Это такая игра, где нужно мячик забить в ворота противника. Кто больше забьет, тот победит.

— Это ты в футбол, значит, сейчас играл? Сколько же ты голов забил?

Марк улыбнулся и снова пожал плечами.

— Я не считал. Но я победил, — сказал он и, помолчав, спросил: — Мы когда-нибудь найдем настоящий футбольный мячик?

— Не знаю, никогда об этом не думал. А ты бы хотел футбольный мяч?

Сын кивнул и вытер нос. От мороза и игры щеки его стали красными, как предзакатное небо. В такие моменты Алекс вспоминал себя: как он точно так же тридцать лет назад сидел со своим отцом на замерзшем берегу, они ловили рыбу и говорили ни о чем и обо всем сразу. Возможно, и он так же спрашивал своего отца про футбол или еще про что-то, чего давным-давно уже не было, но что по-прежнему не давало покоя мальчишкам всего мира.

— Может быть, и найдем, — сказал Алекс, усаживая Марка поближе к себе. — Теперь, когда мы знаем, что нам нужен футбольный мяч, мы его точно не пропустим, если увидим, да?

— Да, — кивнул Марк и, вырвавшись из рук Алекса, побежал уничтожать очередную ледышку. Никогда больше Алекс не видел его таким счастливым. Через неделю он снова взял сына с собой на рыбалку, но у Марка вдруг закружилась голова прямо во время игры, и он попросил отвести его домой.

Сначала они с Сеной подумали, что он просто переутомился, и не придали этому большого значения. Но вскоре заметили, что Марк практически перестал выходить из дома и проводит все время, лежа на шкурах, скучно листая старые книжки.

— Ты не заболел? — беспокоилась Сена. — Может, сходишь погулять? Ненадолго?

— Не хочу, — отвечал Марк, убирая книгу и сворачиваясь комочком на материнских коленях. — У меня нет сил.

Сена ничего не отвечала и, задумчиво глядя на мужа, просто поглаживала его по волосам, пока он не затихал, вздрагивая всем телом за секунду до того, как провалиться в тяжелый сон. Во взгляде Сены Алекс читал немой вопрос, на который у него самого не было ответа.

А еще через две недели Марк впервые потерял сознание.

— Пап, — говорит вдруг Лана.

Ее голос возвращает Алекса в реальность.

— Смотри…

Чуть поодаль в низине, по левую сторону от них, стоит большой сарай, который Алекс не заметил раньше за пригорком. Крыша сарая покрыта толстым слоем снега и местами обвалилась, а стены его почернели от старости и вечных холодных ветров.

— Проверим? — спрашивает Лана и, не дожидаясь его ответа, направляется к сараю, скользя вниз по пригорку на своих снегоступах.

Алекс хочет окрикнуть ее. Но если ей и правда так хочется проверить этот сарай, что он может сказать? Что сарай, скорее всего, пустой? И что все, что они там найдут, это холодные стены и очередное напоминание о том, что прежнего мира больше не существует? Алекс качает головой. Пусть уж лучше убедиться сама.

— Тут постоишь или с нами пойдешь? — спрашивает он Марка. Всю дорогу сын почти не отставал от Алекса, который нес его рюкзак у себя на животе. Марк глядел себе под ноги и тихо шевелил на ходу губами, наверное, цитируя выученные наизусть отрывки из своей энциклопедии.

— Я постою, — отвечает Марк, подозрительно оглядывая сарай. — Не хочу потом опять в горку идти.

Алекс кивает.

— Если что, кричи. Мы быстро.

Внутри сарая пусто. Несмотря на сломанную крышу, снега внутри не так уж много, а деревянный пол задумчиво поскрипывает под их ногами, словно удивляясь тому, что кто-то еще остался в живых.

— Слышишь? — спрашивает Алекс, надавливая ногой на одну из досок. — Похоже, там погреб.

Через минуту Лана отыскивает погребной люк, припорошенный снегом. Древесину раздуло от старости, и Алексу требуется несколько минут, чтобы вытянуть его из мертвой хватки пола.

В погреб ведут ступеньки, которые опасно прогибаются, пока он спускается вниз. Только бы не сломалась лестница, думает Алекс, осторожно пробуя ногой каждую ступеньку перед тем, как перенести на нее весь вес. В лучшем случае он отделается ушибом, в худшем — сломает ногу, и тогда пиши-пропало.

— Стой, — говорит он Лане, которая собирается идти за ним. — Я скажу, когда спущусь. Не хочу, чтобы лестница обвалилась под нами обоими.

Наконец ступеньки заканчиваются. Он тянется рукой к рюкзаку на спине. Достает динамо-фонарик из бокового кармана.

— Я внизу, — он включает фонарик.

В погребе полно всякой всячины. На стенах висят инструменты — по всей видимости, фермерские — названия и предназначение которых он даже не знает. Впрочем, есть тут и знакомые ему вещи: молотки, моток пожелтевшей, но еще довольно прочной веревки, проволока и несколько бутылей технического масла.

Нужно взять хотя бы одну, думает Алекс, разглядывая пожелтевшую от времени этикетку на пластиковой бутылке. Можно сделать факел — и тогда не нужно будет постоянно нажимать на рукоятку фонарика.

— Можно я возьму это? — спрашивает Лана, примеряя на вес топор.

— У нас же есть топор.

— Это у тебя есть топор. Ты мне не даешь его метать, а я хочу научиться.

— Если хочешь, возьми. Он тяжелый?

Лана пожимает плечами.

— Нет. То есть немного. Но мне не страшно. Я все равно хочу его взять.

— Хочешь, бери, — повторяет Алекс. Только не поранься, чуть не добавляет он, но вовремя прикусывает язык. Когда ты уже перестанешь так переживать за нее, думает он, высвечивая фонариком другие стены. Она ведь почти совсем взрослая, да и из лука стреляет получше тебя. Справится как-нибудь без твоей заботы.

Вдруг луч фонарика что-то выхватывает в темноте. Алекс чувствует, как сердце у него начинает биться быстрее. В дальнем углу погреба на полу под комком полиэтиленовой пленки стоят деревянные санки.

Несмотря на то, что санки простояли здесь бог знает сколько лет, выглядят они вполне как новые. Только серо-желтый цвет дерева да тонкий пепельный налет на полозьях выдают их истинный возраст. Алекс проводит рукой по каркасу, тянет санки немного на себя, проверяя на прочность древесину — не рассохлась ли за столько лет? Но санки и по виду, и на ощупь кажутся прочными.