Тонкие губы Антона Мануиловича тоже тронула скупая, почти незаметная улыбка. Я смотрел на него и поражался переменам. Некогда веселый придворный балагур, любитель застолий и шумных забав, теперь он казался человеком, высеченным из серого камня — зажатым, сухим, непроницаемым.
Но в этой его новой, мрачной молчаливости крылась колоссальная сила: кристально ясное понимание всех сложнейших политических течений. И не только в бурлящей Европе. Невидимые щупальца его ведомства уже тянулись на Восток — мы начинали агрессивно познавать Азию, внедряясь в персидские земли и пытаясь разгадать закрытый, непостижимый Китай.
Мы оба понимали то, что не нуждалось в озвучивании. Я был абсолютно, непоколебимо уверен: Вена проглотит наше условие. Австрийцы пойдут на признание Славянского Союза, скрипя зубами, потому что иного выхода у них просто не осталось. Альтернативой для Габсбургов была лишь полная потеря собственного суверенитета.
Выстоять в одиночку против надвигающейся лавины — французских штыков, прусской муштры и английского золота (ибо Британия по своему обыкновению предпочитала воевать чужими руками, щедро ссужая врагов Вены деньгами) — дряхлеющая Священная Римская империя не могла. Вена лихорадочно готовилась к европейской бойне, которая фактически уже стучалась в их двери, но я прекрасно знал цену этих приготовлений. Их казна зияла дырами, средств на содержание армии катастрофически не хватало, а недавнее кровавое поражение от турок оставило на теле империи глубокую рану, надломив боевой дух.
— Хорошо, с этим мы решим, — тяжело уронил я, ставя точку в сербском вопросе.
Я потянулся к чашке и сделал глоток умопомрачительного, обжигающего кофе с молоком. Мои петербургские повара, казалось бы, в совершенстве освоили рецепт этого заморского зелья, но почему-то именно здесь, на пропитанном морской солью юге, в строящейся Одессе, этот терпкий напиток казался мне поистине божественным.
Тишина в кабинете сгустилась вновь, став почти осязаемой.
— А теперь… — мой голос зазвучал тихо, но в нем явственно проступила ледяная угроза. — Расскажи мне о том, Антон Мануилович, как именно мы будем мстить за убиенного императора Карла Шестого? За моего названного брата.
Дивиер даже не дрогнул. С пугающе спокойным, непроницаемым лицом — так, будто речь шла не о грандиозной политической диверсии, способной взорвать Европу, а о рутинной проверке таможенных сборов — он потянулся к своему портфелю. Будто операция под кодовым названием «Месть» была делом обыденным, стократно отработанным и не несущим в себе ни колоссальных рисков, ни угрозы тотальной войны. Медленно, с убийственной обстоятельностью, он извлек на свет плотную папку. Пару минут в абсолютной тишине он вчитывался в исписанные шифром листы, освежая в памяти смертоносный план. Затем поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и начал свой безжалостный доклад…
В своей прошлой жизни, в далеком будущем, я не раз видел, как легко доверчивые умы ломались под натиском мошенников или превращались в слепые орудия диверсий, умело направляемые спецслужбами государств, которые, мягко говоря, не питали к России дружеских чувств. Но здесь, в восемнадцатом веке, человеческая наивность принимала масштабы поистине фатальные. Сама мысль о том, что вербовщик может выступать под «чужим флагом» — то есть прикрываться именем союзника или сюзерена, являясь на деле злейшим врагом, — могла зародиться лишь в изворотливом уме человека, досконально постигшего грязное искусство шпионских игр. А таких людей в этой эпохе можно было пересчитать по пальцам одной руки. Большинство же оставалось лишь мягкой глиной.
— Мы завербовали пятерых австрийцев. Завербовали от имени тайной службы самой Священной Римской империи, — голос Дивиера звучал ровно, но в нем явственно лязгала холодная сталь. — Именно эти слепцы и должны будут совершить акт возмездия. Они свято, до исступления верят в свою миссию и готовы без малейших колебаний положить жизни на алтарь этой лжи. Вербовали их наши люди… наши «русские немцы».
Антон Мануилович позволил себе легкую, почти волчью усмешку. Для человека, скупого на эмоции, это было высшим проявлением триумфа. Он откровенно упивался этой ювелирной работой. Для любого другого подобная многоходовая комбинация показалась бы беспринципной, а по меркам нынешнего времени — откровенно дерзким и даже чудовищным преступлением. Но я, Государь Император, был доволен. А это значило, что никакого преступления по отношению к присяге и закону нет и быть не может. Была лишь высшая государственная целесообразность.
Само понятие «русские немцы» теперь обрело в Империи новый, куда более грозный смысл. Это были уже не только остзейцы — суровые потомки рыцарей Ливонского ордена, ныне верой и правдой служившие русскому трону (то есть, мне). Теперь этот невидимый легион щедро пополнялся курляндцами и теми обрусевшими немцами, чьи отцы и деды уже пустили глубокие корни в русскую землю.
О том, что в их жилах течет иноземная кровь, напоминало лишь безупречное, лишенное всякого акцента владение немецким как вторым родным языком. Парадокс же заключался в том, что русским языком многие из них владели куда хуже. Для тайных операций в самом сердце Европы лучшего материала было не сыскать.
— Наш резидент в Константинополе уже два долгих месяца идет по следу, — продолжал плести свою смертоносную паутину глава Тайной канцелярии. — Он по крупицам собирает все данные: маршруты, охрана, выезды владыки, места намаза и духовных бесед. В последнее время султан проявляет завидную, почти нервную активность, часто покидая надежные стены дворца. Посему… наш акт возмездия имеет весьма высокие шансы на кровавый успех.
Операция «Месть». Ее леденящая суть заключалась не просто в физическом устранении монарха. Главной, стратегической целью было одним ударом обезглавить Османскую империю, безжалостно ввергнув ее в пучину престолонаследного хаоса ровно в тот момент, когда заполыхают активные боевые действия весенне-летней кампании.
Да, свято место не бывает пусто. На залитый кровью трон немедленно взойдет новый султан. Но подобная насильственная пересменка, эта резкая смена правителей никогда и ни в одном государстве не проходит бесследно. Это всегда агония.
Чтобы новая власть удержала рвущиеся из рук бразды правления, нужно время. Начнется неизбежная, жестокая чистка элит, которая утопит Высокую Порту во взаимной резне и личной мести. Ведь наследник, годами сидевший в тени — личность явно ущемленная, изломанная ожиданием. Вряд ли он окажется сильной, деятельной фигурой.
А значит, в реальную власть вцепятся когтями визири и высшие чиновники, оттесняя самого султана. Вспыхнет внутреннее противостояние, слепая грызня за влияние, которая неминуемо парализует османскую армию и катастрофически скажется на театре военных действий.
Я не стал озвучивать эти жестокие расчеты вслух. Был абсолютно уверен: лис Антон Мануилович понимает механику власти не хуже меня. Но в этой дьявольской партии, помимо главной, крылась и вторая, резервная цель.
Даже если дрогнет рука фанатика, если султан чудом выживет — мы все равно останемся в выигрыше. Мы изящно и неотвратимо подставляем австрийцев. Сам факт покушения, исполненного якобы «венской агентурой», произведет эффект разорвавшейся пороховой бочки. Накачанное военной истерией османское общество взорвется слепой, ошеломляющей яростью против Священной Римской империи. И эта ненависть сожжет дотла любые, даже самые робкие попытки их примирения.
Более того, когда султан падет, Россия, разумеется, первой громогласно осудит этот варварский акт. Я лично прослежу, чтобы наша дипломатическая нота источала выверенную, фальшивую скорбь. Мы выразим глубочайшие соболезнования всему османскому народу, внезапно лишившемуся своего правителя. Мы цинично и во всеуслышание заявим, что именно с покойным султаном Россия была готова сесть за стол переговоров и заключить долгожданный мир… но раз уж случилось такое страшное вероломство, раз пролита священная кровь владыки, то война, к нашему величайшему сожалению, должна быть продолжена.