Не с севера началась информационная революция, с юга, так выходит. Ведь все еще только строится оптический телеграф от Петербурга на Москву. Того и гляди, а через пару лет мы соединим южные ветки телеграфа с северными. Или уже «изобретем» электрический? Вряд ли, но все же.

Сменив гнев на сухую деловитость, я вернулся к столу. Мы еще некоторое время обсуждали цифры. Я сделал ему жесткий выговор за то, что Новороссия пока избегает плотного сотрудничества с Имперским банком.

— Кредитование, Артемий! — чеканил я. — Многие капитальные расходы казны можно и нужно покрывать кредитными линиями. Наместничество богатеет на глазах, оно способно гасить эти ссуды в срок и в полном объеме. Запускай финансовую кровь в экономику!

Волынский слушал, кивал, делал короткие пометки. Мертвенная бледность сошла с его щек, уступив место рабочей сосредоточенности. И вдруг, когда с цифрами было покончено, он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась искренняя, не наигранная тревога.

— Могу ли я… — он запнулся, словно собираясь с духом и понимая, что ходит по тонкому льду. — Понимая, что сейчас на меня может вновь обрушиться ваш монарший гнев за дерзость… Но всё же. Ваше Величество, могу ли я просить вас не отправляться лично вместе со второй волной русского флота туда… к Дунаю?

Он посмотрел в окно, на свинцовые, беспокойные мартовские волны Черного моря.

— Там будет слишком жарко, государь. Там будет проливаться очень много крови. Империя не может так рисковать своим сердцем.

— Приятно, Артемий, что дорожишь жизнью своего государя. Но об этом ты меня просить не можешь. Это моё, и только моё решение, — отрезал я, хотя внутри прекрасно понимал его тревогу. — К тому же, я не собираюсь лезть с саблей наголо в первую линию атаки. Разве не твои квартирмейстеры буквально вчера жаловались, что сбились с ног, пытаясь достойно расквартировать мою личную охрану? А ведь со мной еще и полк Почетного караула, почитай, в полном составе. Да с такими силами, при должной сноровке, я бы и сам Константинополь с ходу взял…

Я говорил это уверенно, хотя червячок сомнения — а не совершаю ли я сейчас роковую ошибку? — всё же тихо грыз душу. Но стоило мне представить тот грандиозный, эпический политический эффект от моего личного участия в предстоящей операции…

Это взметнет статус Российской империи и мой собственный вес в Европе до недосягаемых высот. С таким монархом воевать себе дороже, и одно лишь мое присутствие там сбережет нам в будущем реки русской крови. Отказаться от такого козыря я просто не имел права.

— Все, ступай и работай. Проследи, чтобы все нужно в армию было доставлено в срок, — сказал я, отворачиваясь и выходя вновь на балкон.

Аудиенция закончилась.

По-хорошему, стоя на балконе, мне следовало бы картинно взмахнуть батистовым платочком вслед уходящей первой волне десанта. Да и скупую мужскую слезу выдавить не мешало бы — для истории и будущих летописцев.

Но… не получалось. Вроде бы грандиозный, поворотный момент, а я не чувствовал священного трепета. Вокруг царила сугубо рабочая атмосфера. И неизвестность, которая всё-таки давила, заставляя переживать за исход дела. Ничего. Вот когда всё свершится — и, видит Бог, свершится в нашу пользу, — я обязательно вспомню этот день. И когда-нибудь напишу об этом мемуары, щедро приукрасив и романтизировав те сухие, прагматичные чувства, что испытывал на самом деле.

Мои размышления прервал резкий звук. Тяжелые дубовые двери в мои покои распахнулись без доклада.

В первую секунду я подумал на Машу. Она грозилась по весне обязательно приехать следом за мной, да еще и прихватить нашего сына, Мишку. С одной стороны, я был против, но с другой… наша новая семейная карета была размером с хороший дом на рессорах, так что сотни мамок-нянек в пути обеспечат им полный комфорт.

Хочет приехать — пусть едет. Тем более что сейчас она печется над наследником, как курица-наседка, не отходя от него ни на шаг. Вплоть до того, что откровенно забросила свои государственные дела. Маша сделала невероятно много для развития науки и школ в России, но если материнство сейчас перевешивает, то министра просвещения я, пожалуй, найду и другого. Пусть лучше занимается сыном.

Но это была не Маша. И даже не верный Макаров, которому единственному из свиты дозволялось входить ко мне без стука.

Я инстинктивно бросил руку на эфес тяжелой шпаги, медленно, по-кошачьи развернулся на каблуках…

— Ты какого хрена здесь делаешь? — строго, с металлом в голосе спросил я.

Но необходимость казаться злым отпала сама собой. Зародыш монаршего гнева мгновенно растворился, смытый накатившей искренней радостью. Я отпустил эфес, шагнул навстречу и крепко, по-братски обнял незваного гостя.

— Здравия желаю, батюшка, Ваше Императорское Величество! — пробасил Корней Чеботарь, отвечая на объятие. Его обветренная физиономия светилась лихой удалью. — Вот, немного пошалили мы на Дунае, когда из Белграда возвращались. Нынче под моей рукой две тысячи сабель, включая добрых воинов-сербов. Прими к себе в ватагу, Атаман!

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

На смену изрядно потрепанному, но поистине героическому отряду Корнея — тому самому, что несомненно войдет во все будущие учебники истории, — в Белград пришла плановая ротация. Тысяча свежих русских стрелков отправилась туда после соглашения с австрийцами, поддерживать порядок и авторитет короны, пройдя по безопасным австрийским землям. Но я никак не ожидал увидеть Чеботаря здесь, в Одессе, так скоро, да еще и с таким внушительным пополнением.

— Ну, если ты так сильно хочешь поучаствовать в этом веселье, то уж кому-кому, а тебе отказывать я никак не могу, — я с улыбкой похлопал его по плечу. — Тем более что силы твои нынче таковы, да еще и обстреляны так, что любой гвардейской части фору дадут. Вправду говорю, не льщу: воюешь ты сейчас, Корней, может статься, лучше всех нас. Добро пожаловать в дело!

Любую по-настоящему великую войну — будь то грядущие мировые бойни или нынешние кампании — выигрывает на самом деле не вышколенный, элитный спецназ. Такие отряды — товар слишком штучный, заточенный под точечные, ювелирные операции. Бросать их в мясорубку генеральных сражений — всё равно что палить из пушек по воробьям.

А вот те кряжистые, двужильные мужики, которые прошли кромешное горнило уличных боев, которые зубами выгрызали контроль над горными перевалами и брали на штык неприступные дунайские твердыни… Вот они — истинный хребет любой победы. Подвиги Чеботаря и его людей можно было перечислять бесконечно. Именно такие прожженные, тертые боем ветераны и нужны были мне сейчас в десанте, как воздух.

— Только вот незадача, Корней, — я развел руками. — Все десантные транспорты уже распределены до последнего дюйма. Флот мы собрали колоссальный, целую армию через Черное море перекидываем, но места расписаны.

Лихое лицо атамана ощутимо вытянулось. Он явно расстроился. Признаться, я бы ничуть не удивился, если бы он сейчас упер руки в боки и заявил, что это не проблема, потому что где-то в плавнях у него припрятан свой собственный флот. Но чудес не бывает.

— Во второй волне со мной пойдешь, — принял я окончательное решение. — Два пехотных полка я сниму с погрузки и переброшу по суше к армии Матюшкина, чтобы освободить место для твоих головорезов.

Было видно, что Корней все равно раздосадован тем, что не попал в авангард. Ну уж извините. Платочков утирать слезы обиженным героям у меня в запасе не водилось — идет война.

— Государь, тут еще такое дело… — Чеботарь почесал затылок, возвращаясь к докладу. — Обогнал я, стало быть, на день, а может, и на два австрийские маршевые колонны. Пятнадцать тысяч штыков и сабель ведет к тебе на подмогу Евгений Савойский лично. Видать, свои недавние грешки перед нами замаливать изволят.

— А вот это очень, очень важно, — задумчиво протянул я, мгновенно перекраивая в уме стратегическую карту. — Ну, ты давай, располагайся. Нынче в Одессе станет не так многолюдно, Макаров подберет тебе и твоим людям добрые квартиры. Отдыхайте. Через два дня должны подойти новые транспорты — начнем грузиться.