— А герцогиня…

— Мы должны защищать её любой ценой.

На лестнице раздаются шаги и разговор обрывается. Моя спина выпрямляется. Я приглаживаю волосы и вхожу в столовую, делая вид, что ничего не знаю. В этих стенах есть тайны, но теперь они и мои тоже.

К тому времени, как я вхожу в столовую, оба мужчины уже сидят — Дориан во главе длинного дубового стола, лорд Габриэль — слева от него. Они поворачиваются, когда я приближаюсь, оба встают из вежливости. Выражение лица Габриэля смягчается улыбкой, но Дориан остаётся… нечитаемым.

Он переоделся в чистый костюм, лицо умыто, волосы всё ещё влажные — завитки темнеют на затылке. Как бы разрушителен он ни был, выглядит он явно не лучше — кажется, только хуже. Галстука нет, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, открывая бледную колонну горла, где пульс заметно бьётся.

Он не предлагает руку. Даже ничего не говорит.

Я сажусь рядом с ним, кивая лорду Габриэлю.

— Лорд Габриэль, как приятно, что Вы разделите с нами ужин.

— Ваша Светлость, — молодой человек делает элегантный жест рукой. — Боюсь, это не ради веселья. Мы беседуем со всеми членами высшего света относительно исчезновения лорда Сейнсбери.

Вскоре двери открываются и слуги начинают процессию. Серебряные блюда, дымящиеся кушанья, графины с тёмным вином, пряное жареное мясо с гвоздикой.

Когда тарелку ставят передо мной, я бросаю взгляд в сторону. Дориан не притронулся ни к чему.

Его зрачки расширены — чёрные и острые, а дыхание — неглубокими толчками растекается под расстёгнутым воротом. Вена на шее дёргается. Его руки движутся, поднимая бокал, затем опуская его. Он складывает салфетку, но за этим нет мысли — только привычка.

Его разум где-то в другом месте.

Или, возможно, нигде вообще…

Флакона с настойкой нет уже несколько дней.

Он не смотрит на меня, но я чувствую это.

Та дикая тварь всё также погребена внутри него.

Мы не можем позволить ей вырваться при бегуне с Боу-стрит.

Лорд Габриэль прочищает горло и продолжает свою мягкую беседу о сыщиках и состоянии города, а также о членах высшего света, которых они уже допросили.

— К концу недели мы будем знать больше.

— Завтра я буду говорить с капитаном за ужином.

Через час после начала ужина вилка начинает скрести по фарфору. Дориан замирает и поворачивает голову на звук. Это его собственная вилка.

Моё сердце останавливается.

Дориан… нет…

Он втягивает носом воздух, плечи напряжены, вилка зажата в руке. Ужас растекается по моей голове и падает в пустой желудок — кажется, меня сейчас стошнит.

— Дориан? — шепчу я, касаясь его руки. Он смотрит вниз, осознание возвращается в его глаза. Они снова мерцают зелёным и ореховым.

— Да, я здесь, — говорит он тихо.

Я с облегченьем выдыхаю.

Когда последнее блюдо уносят и графин с вином почти опустел, Дориан ставит бокал.

— Вы останетесь здесь, разумеется, — говорит он, обращаясь к Габриэлю, не поднимая глаз. — Городской дом лучше гостиницы, а также Вы будете ближе к суду. Когда мы уедем в замок Эшвуд, он в Вашем распоряжении.

Габриэль склоняет голову и возвращается к своему вину.

— Это щедро с Вашей стороны, Ваша Светлость.

Дориан один раз кивает.

— Уильям приготовит Вам комнату.

Габриэль встаёт, ножки его стула скребут по ковру.

— Благодарю за гостеприимство. — Он поворачивается ко мне. — Ваша Светлость.

— Спокойной ночи, милорд, — отвечаю я с улыбкой.

С этими словами он уходит.

Комната погружается в тишину, только тикают настенные часы.

Дориан не встаёт.

Долгое мгновение мы сидим — он потерян в своём глубоком внутреннем молчании, а я слишком осторожна, чтобы его нарушить.

Наконец он говорит:

— Идёмте. Мы заслужили камин.

Мы переходим в библиотеку. Это тёмная, высокая комната с резными ореховыми стеллажами и высокими окнами, шторы на которых плотно задёрнуты от ночи. В камине горит огонь, отбрасывая оранжевый свет на корешки томов на полудюжине языков.

Огонь в библиотеке уже пляшет и пышет жаром, когда я наконец падаю в кресло. Всё тело ноет. Смертельной скуки дня хватило, чтобы голова раскалывалась, словно набита ватой.

Дориан погружается в старое кожаное кресло напротив камина, одной рукой прижимаясь к груди, словно пытается унять безумие, бьющееся под ней.

Я молчу.

Теперь мы одни.

Напротив меня Дориан трогает лоб ладонью. Мужчина кажется разорённым в мятой рубашке с закатанными рукавами. Герцог не властен ни над чем. Даже над собой. Между нами стоит бренди. Не говоря ни слова, он пододвигает его ко мне.

Я беру бутылку, пью и возвращаю.

Ещё несколько таких передач бутылки он запускает руку в сюртук, достаёт сигару. Муж не спрашивает разрешения, просто зажигает её спичкой. Закончив, он смотрит на меня:

— Принцесса?

Я колеблюсь. Затем, к моему удивлению, протягиваю руку.

— Ваша Светлость.

Он передаёт сигару лёгким касанием пальцев. До чего же нелепо, но даже это зажигает что-то в моём сердце. Возможно, я тоже животное — такой же бездушный демон?

Я неуклюже втягиваю дым в рот так, как когда-то учила меня Нора, когда мы были порочными девочками, игравшими в саду и притворявшимися мужчинами.

Кашляю.

— Уууф!

— Осторожно, — говорит Дориан. — Обожжётесь, а светские хроники будут рыдать над испорченным платьем герцогини.

Я выпускаю дым.

— Пусть рыдают. Я устала притворяться.

Огонь потрескивает, бренди жжёт горло. Я вытягиваю ноги и мои туфли в перьях касаются края камина. Напротив сидящий Дориан не отводит от меня взгляда — смотрит не с голодом, не с гневом. Он смотрит так, будто ищет панацею, затем откидывает голову на спинку кресла и вглядывается в украшенный лепниной потолок.

— Я знаю, ты ненавидишь меня за всё, что я с тобой сделал.

Его силуэт пляшет в пламени камина, а слова шокируют меня. Я ожидала большего малодушия.

— Ты прав. Должна, — наконец отвечаю я, пока сигара всё ещё зажата между пальцами. — Я должна ненавидеть тебя за то, что ты кричал и пугал меня.

Он оборачивается на мою жестокую честность, но я продолжаю:

— Но я не ненавижу тебя, Дориан. — я возвращаю сигару и он принимает её. — Я боюсь за тебя. Видишь ли, я не алхимик. Я не смогу тебя спасти.

— Ничего, — усмехается он. — Я сам спасусь.

Огонь шипит — в пламя падает полено. Уильям появляется из угла комнаты, чтобы подбросить ещё одно. Почти забыла, что он здесь. Пока бренди согревает горло, а дым жжёт лёгкие, я гадаю, могу ли доверять Уильяму, а затем думаю о Дориане. Он доверяет Уильяму — а это должно что-то значить.

Дориан — это верёвка, что привязывает меня, и я не знаю, как её разорвать. И каким-то образом, вопреки всему, когда он протягивает мне бутылку, я беру её, оставаясь в библиотеке, бессмысленно смотря в пламя.

Это молчание отличается от прежнего.

Долгое время в нас играют только молчание, дым и бренди. А затем бутылка пустеет.

Когда я снова смотрю на него, Дориан уснул в своём кресле — голова склонилась к одной стороне объёмистого сиденья, пустая бутылка лежит на коленях. Я любуюсь его лицом в свете, ведь впервые вижу его отдыхающим после нашей свадьбы.

Он красив — тёмные волосы падают на глаза, чуть вьющиеся на концах. Тени подчёркивают впалые щёки, тронутые лёгкой щетиной, и линия челюсти очерчена так, что у меня вырывается улыбка. Сердце сжимается, и та печаль возвращается.

Дориан… тебе, должно быть, холодно.

— Уильям, — зову я. — Принесите Его Светлости одеяло.

Но Уильям уже здесь, с охапкой одеял. Мне становится любопытно:

— Это часто случается?

Лакей кивает.

— Да, Ваша Светлость.

Я забираю одеяла.

— Это всё, Уильям. Уже поздно, можете возвращаться в свою комнату.

Уильям кивает и уходит.

Я убираю бутылку и встаю над Дорианом, наблюдая, пока одеяла зажаты в руках. Я накидываю их ему на плечи и знаю, что должна уйти, но… не могу удержаться.