Я завязываю один конец за латунное кольцо, пришитое к моему бедру.

— Вы будете в парах. Не разделяетесь, оставайтесь на привязи.

Дворецкий выступает вперёд, принимая свою связку, а камердинер начинает продевать свою. Исаак берёт свою медленной рукой и смотрит на деревья.

— Уже прошло несколько часов, они могли пасть жертвой ледяной ночи.

Я бросаю связку Уильямсу, который неловко ловит её и едва не роняет.

— Мы не можем думать как обречённые люди. Эта верёвка не порвётся, — продолжаю я. — Она не сгорит. И если что-то стащит вас с тропы, оно стащит и вашего напарника.

— Это не утешает, — бормочет Эверли.

— Нет, — соглашаюсь. — Но это необходимо.

Из второго мешочка я достаю кое-что ещё: пять клинков с лезвиями, сверкающими в свете костра.

Потому что они не из стали. Вернее, не полностью.

Каждый клинок окаймлён алмазом. Тонкий, но резкий край, заточенный для единственной цели.

Я поднимаю один.

— Это единственное, что разрежет эту верёвку.

Габриэль прищуривается.

— Не может быть.

Эти люди доверяют мне, но, к сожалению, просто многого не понимают. Я должен показать им. Я натягиваю отрезок шнура между двумя спицами кареты. Затем быстрым движением режу. Шнур рассекается с шёпотом, два конца сворачиваются.

Мужчины вздрагивают.

— Господи, — шепчет Уильямс. — Этим можно содрать с человека кожу.

Я убираю клинки в ножны и раскладываю их на открытой ткани между нами.

— Их только пять? — замечает Уильямс. Они все переглядываются.

— И нас шестеро, — заканчивает мистер Эверли.

Тишина.

Габриэль говорит то, о чём все думают.

— Кто-то остаётся без ножа.

Я киваю.

— Я.

Исаак хмурится.

— Но если что-то заберёт вас…

— Вы все знаете, что для того, чтобы удержать меня, потребуется больше, чем шёлк.

Они не спорят.

Я — обуза.

Риск.

Нечто может стать кем-то другим и прикончить их всех — но я отгоняю эти мысли.

— Если верёвка натянется, вы должны ее разрезать. Если ваш напарник больше не ваш напарник, вы должны разрезать. — я закрепляю верёвку на себе. — Если вы все исчезнете, я последую за верёвкой и вернусь к каретам.

При представлении их гибели мужчины заметно бледнеют. Одному за другим я вручаю оружие, мужчины берут его. Исаак, кучер, Питер, лакей, мистер Эверли, дворецкий, Уильямс, мой камердинер. И наконец, Габриэль — я никогда не забуду его роль: глава сыскной полиции Боу-стрит.

Как только лес останется позади и наш союз закончится, он будет охотиться на меня.

— Если мы потеряем верёвку, — говорю я, — мы потеряем друг друга. Клинки прочны. Они никак не сломаются. Используйте их, если придётся.

Руки смыкаются вокруг клинков, каждый вглядывается в тёмные деревья впереди. Ветер завывает, свирепея с приближением бури.

Габриэль говорит, не поворачиваясь:

— А если мы потеряем друг друга?

Я лишь пожимаю плечами:

— Не допустите этого.

КЭТРИН

Холодно. Я просыпаюсь и обнаруживаю, что стою на траве босиком. Сбитая с толку, мокрая, я дрожу и обхватываю себя руками за плечи. Осознание приходит быстро.

Как…

Я не помню, как шла.

Я оглядываюсь, мои зубы стучат, а кожа покрыта мурашками.

Так ужасающе холодно.

Но нет ни ветра. Ни звука.

Лес вокруг меня тяжёл от тишины.

В кромешной тьме раздаётся вздох — немой …

ГЛАВА 10

Подлость

ДОРИАН

Мы спускаемся в низину без единого слова. Деревья здесь растут тесно, воздух сырой и тяжёлый. Габриэль шагает слева с пистолетом наготове.

Он не доверяет мне.

Я — тоже.

— Куда мы вообще идём? — бормочет он. — По мху следы не прочитаешь.

— Я иду не по следам, — говорю тише. — Иду по тому, как ветер движется сквозь деревья.

Сыщик смотрит на меня так, будто я сошёл с ума, но мне удается сохранять спокойный вид. Каждая сломавшаяся ветка отдаётся дважды: один раз в воздухе, второй — снова позади нас, медленнее.

Мы не говорим. Даже когда слышим голос, зовущий впереди.

— Здесь кто-нибудь есть?

— Не надо, — говорю я. — Всё, что ты видишь, не настоящее.

Габриэль колеблется. Ему хочется верить мне. Этого колебания достаточно. Я смотрю на него и вижу, что он пытается развязать верёвку у себя на поясе.

— Лорд Габриэль, что Вы делаете?

Молодой лорд не отвечает.

Он смотрит вперёд — глаза широко раскрыты, челюсть отвисла. Затем по его лицу ползет странная улыбка.

— Кэтрин… — раздается шепот.

Я бросаюсь вперёд, рука уже вытянута.

— Габриэль, стой…

Слишком поздно. Он делает шаг вперёд, земля тут же уходит у него из-под ног.

Его нога попадает в полое место, прикрытое мхом, земля проваливается, как мокрая бумага.

— Кэтрин! — кричит Габриэль, прежде чем исчезнуть в черноте.

Нет времени думать. Я на коленях, рука погружена в грязь по локоть — хватаю его за запястье за мгновение до того, как он пропадает окончательно.

— Проклятый дурак!

Его вес тянет меня вниз, верёвка натягивается. Я держу его тело, чтобы все наши люди не были утащены в эту проклятую пропасть.

Его голова уходит под землю, я подавляю панику и резко дёргаю. Грязь вокруг осыпается.

— А-а-а!

С рёвом я вырываю Габриэля вверх.

— Ваша Светлость, — выдыхает он, когда голова выныривает на воздух, задыхаясь от жизни, которую едва не потерял. — Вы спасли мне жизнь.

УИЛЬЯМ

Я вытираю пот со лба, следуя за дворецким в тишине, не сводя глаз с верёвки между нами. Девять ярдов натяжения, мягко покачивающиеся между деревьями, которые мы отметили ещё час назад. Тишина наступает со всех сторон — и слева, и справа.

— Сэр? — шепчу я.

Но дворецкий не отвечает. Он замер на полшаге, глаза пусты во тьме. Говорит слишком тихо:

— Там есть что-то… там…

Внезапно верёвка на поясе натягивается. Моё сердце колотится, когда поворачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть тень, метнувшуюся через тропу. Ряд чужих зубов блестит, что-то хватает меня за плечи и рвёт назад.

— Мать твою! — кричу я.

— УИЛЬЯМ!

Мой желудок падает, поднимается тошнота, когда ноги отрываются от земли. Грязь летит в сторону, когда меня тащат.

— ГОСПОДИ!

Я пытаюсь за что-то ухватиться, но все тщетно. С глухим ударом меня швыряет о дерево, прежде чем отрывают снова. Грязь заполняет рот, когда меня яростно волокут по лесной подстилке. Тварь пытается утащить меня в подлесок. Верёвка натягивается.

— Уильям! Держись, я бегу! — ревёт Эверли.

Шнур дёргается.

Мои зубы стучат, голова начинает кружиться.

— Куда я ещё п-п-пойду, т-т-ты, м-м-мерзавец!

Эверли реагирует мгновенно. Он роняет фонарь и хватается за верёвку, вдавливая пятки в землю и откидываясь назад всем весом.

— ДЕРЖИСЬ!

Паника накатывает сильно и быстро, когда острое когтище пронзает мои штаны. Я яростно бью ногами по земле.

Поворачиваюсь — ужасное решение.

О нет…

Чёрные глаза смотрят прямо в душу. Перед моим взором предстает влажная, безглазая кожа, покрытая красной бархатистой плотью.

Беспомощного, меня накрывает паника. На руках налипла листва, но я не оставляю попыток ухватиться за саму землю.

— Эверли! Проклятый кретин, тяни сильнее!

Верёвка врезается мне в рёбра, прорезая сюртук. Я громко кричу.

— Коровья моча!

Она оставляет синяки, но не рвётся.

— Дерьмо!

Вдалеке раздаётся треск пистолетного выстрела, сразу после которого монстр с визгом отпускает меня, исчезая в тени. Верёвка дёргается, прежде чем мой позвоночник врезается в ближайшее дерево. Я падаю с глухим стуком на землю — побитый, опустошённый. Я задыхаюсь, когда Эверли приближается к моей измученной фигуре.

Дворецкий держит в руке дымящийся пистолет, когда поднимает меня на ноги. Я проверяю верёвку, бешено трясясь. Голос срывается, пока я заикаюсь:

— Я думал… я думал, что пропал… Господи…