Annotation

Дикий Запад, начало XX века. На границе Аризоны и Калифорнии лежит проклятая земля — раскалённая пустыня, что индейцы зовут «Ладонью Божьей Руки». Именно здесь однажды находят умирающую от жажды девочку по имени Барбара — и с этого дня её судьба навсегда сплетается с судьбой пустыни. Годы спустя одержимый мечтой инженер и хладнокровный банкир-финансист затевают немыслимое: обратить вспять реку Колорадо и превратить смертельную пустошь в цветущий край. На кону — состояния, репутации и жизни тысяч поселенцев. Против них — беспринципная корпорация, алчность капитала и сама стихия, готовая обрушить на людей всю свою неукротимую ярость. Роман-вестерн о золотой лихорадке освоения Дикого Запада, о схватке человека с природой, пустыней, водой и с самим собой, о любви, что вырастает среди песков, и о цене, которую платят за великие мечты.

Харольд Белл Райт

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

Конец ознакомительного фрагмента.

Харольд Белл Райт

Победа Барбары Уорт

ГЛАВА I

В БЕСКОНЕЧНОСТЬ ДАВНО МИНУВШЕГО

Упряжка Джефферсона Уорта — четыре мула и большой фургон — тронулась в путь из Сан-Фелипе на рассвете, держа курс на Рубио-Сити. От раскачивающихся красных кистей на уздечках передних мулов до оцинкованного ведра для воды, болтавшегося на задней оси, весь этот караван имел безошибочный вид достатка. Фургон был нагружен только добротно укомплектованным ящиком с провизией, немногими необходимыми лагерными принадлежностями для готовки, одеялами и брезентовым тентом, тюками ячменя и сена для упряжки, да двумя пустыми бочками для воды. На пружине сиденья возницы, на брезентовом ремне, висела большая фляга, обтянутая тканью. Позади возницы было ещё одно сиденье, такое же широкое и удобное, но человек, державший вожжи, был, по всей видимости, один. Самого Джефферсона Уорта в упряжке не было.

Отправив тяжёлый фургон вперёд, а сам решив нагнать его позже на более быстрой упряжке с лёгкой двуколкой, мистер Уорт мог присоединиться к своему каравану в лагере уже этой ночью, выгадав тем самым по меньшей мере ещё полдня для дел в Сан-Фелипе. Джефферсон Уорт, как он сам любил говаривать, «считал, во что обходится время». В сущности, Джефферсон Уорт считал, во что обходится почти всё на свете.

Так вот, Сан-Фелипе, надо вам сказать, — это место, куда приходят большие корабли и где воздух пропитан электричеством торговли, ибо люди со всех земель, гонимые главной страстью рода людского — Хорошим Делом, — ищут здесь каждый своего.

А Рубио-Сити, хоть и рождённый той же самой главной страстью человеческого рода, — это место, где тонкий край цивилизации истончается почти до предела: на реке Колорадо, за много миль от Береговых хребтов, на дальней стороне той жуткой земли, где иссушенный жаждой воздух насыщен могильной тишиной несчётных веков.

Между этими двумя средоточиями людской деятельности, столь несхожими и всё же столь похожими, — а стало быть, пересекая землю, о которой пойдёт мой рассказ, — пролегала лишь грубая тропа: двести с лишним миль тяжёлого и одинокого пути, единственный след человека во всей этой унылой пустоши, и след этот на каждой миле был отмечен могилами людей да выбеленными костями их скота.

Всё то утро по обе стороны от каравана билась и торжествовала прекрасная жизнь прибрежного края. Она звала с вздымающегося океана множеством сверкающих парусов и тёмным стелющимся дымом пароходов под широким небом; она пела из гавани, где гружёные корабли встречают длинные составы, идущие и уходящие по своим континентальным делам; она громко кричала с людных улиц деревень и городов и смеялась с полей и садов. Но дорога неизменно вела к тем горам, что вздымали свои дубравные плечи и хвойные гребни поперёк пути, точно в мрачном и торжественном предостережении всякому, кто осмелится обратить лицо своё к жуткой земле нужды и смерти, лежащей по другую их сторону.

Ближе к полудню с каждой милей пейзажи становились всё безлюднее, и наконец в предгорьях эта ползущая крупица жизни на старой жёсткой тропе была забыта деятельным миром позади — так же, как, казалось, и сама она забыла, что где-то ещё есть жизнь, кроме её собственной, ползущей.

Пока взмокшие мулы упрямо тянули вверх по крутым подъёмам, человек на высоком сиденье фургона платил безучастностью на безучастность окружающего. Не тронутый суровой хмуростью гор, равнодушный к их торжественному предостережению, он занял в этой пустынной картине место такое же естественное, как сами холмы. Развалившись вольно на сиденье, он не сводил внимания ни с чего, кроме упряжки да дороги впереди. Когда он заговаривал с мулами, голос его звучал мягким, добродушным протяжным говорком, точно доносился из приятной полудрёмы, и хотя слова его нередко были крепкими, до животных они долетали на подводном течении товарищества и понимания. Длинный кнут со свёрнутым бичом лежал в гнезде на краю сиденья. Остановки были частыми. Умудрённый мудростью неогороженной страны и знающий лежащую впереди землю, этот возница берёг каждую унцию сил своей упряжки на случай, если понадобится многое.

Они медленно тянулись через отрог холма, когда пристяжной мул слева вдруг рванулся с такой силой, что лишь инстинктивная стойка его товарища по постромкам удержала их от того, чтобы сорваться под откос. В тот же миг та же выходка повторилась и у коренников, только не так резко, — и разомлевшая было фигура на сиденье мгновенно ожила. Резкий сильный рывок вожжей, отрывистый окрик: «Эй, Бак! Молли!» — и целый залп крепких слов вернул всю четвёрку на узкую дорогу прежде, чем передние колёса успели сойти с колеи.

С грохотом был брошен тяжёлый тормоз. Упряжка встала. Приподнявшись и обернувшись назад, возница переложил вожжи в левую руку, а правой потянулся к бедру. Движением, слишком быстрым для глаза, свободная рука выпрямилась, и горы дико откликнулись эхом на громкий выстрел «сорок пятого». У обочины, позади фургона, гремучая змея развернула своё тело и медленно забилась в пыли.

Прежде чем эхо выстрела успело стихнуть, из глубины фургона вырвался яростный, нечленораздельный рёв. За рёвом хлынул поток брани, произнесённой безошибочно ирландским говором. Возница, вгонявший в барабан свежий патрон, поднял глаза и увидел человека, что, ухватившись за спинку заднего сиденья, неверными движениями поднимался на ноги.

Ирландец, стоявший теперь и свирепо глядевший на того, кто столь бесцеремонно разбудил его, был без шляпы и без куртки; клочья сена приставали к грязной рубахе, распахнутой на волосатой шее, — и являл собою фигуру примечательную. Его тяжёлое тело держалось на ногах, точно на столбах; широкие плечи и глубокая грудь, с руками под стать ногам, были так огромны, что казались почти нелепыми; круглая голова с копной взлохмаченных рыжеватых волос сидела на толстой бычьей шее, а по всем крупным его костям буграми и узлами перекатывались твёрдые мышцы. Нетвёрдая стойка, красное небритое потное лицо и налитые кровью сердитые глаза говорили сами за себя о причине такого сна в столь неудобных условиях. Молчаливый возница разглядывал своего грозного пассажира спокойными глазами, в тёмной глубине которых, казалось, таилась тайна многих тихих ночей под тихими звёздами.

Голосом, что рокотал из его волосатой груди — хриплым, угрожающим рычанием, — ирландец потребовал: «Какого ж чёрта тебе занадобилось нарушать покой этаким гвалтом? Да за глоток воды я бы к тебе сам своими руками подобрался».

Спокойно опустив револьвер в кобуру и указав на флягу, что висела на боку фургона, притянутая брезентовым ремнём к пружине сиденья, тот протянул мягко: «Вон вода. Угощайся, приятель».

Гладиатор без единого слова потянулся за флягой и огромными волосатыми лапищами поднёс её к губам. Сделав глоток невероятной длины, он испустил долгий вздох и утёр рот тыльной стороной ладони. Затем снова обратил свирепый взор на возницу, точно желая разузнать, что за человек перед ним, столь бесцеремонно бросивший вызов его угрозе.