Серая футболка, в которой он всегда спал, — выцветшая, растянутая на вороте. Босые ноги на бетонном полу. Левая рука в кармане пижамных штанов. Правая — с сигаретой, локоть на перилах.

Соня перестала дышать. Он нашел ее. Приехал. Залез по пожарной лестнице, вскрыл балконную дверь, потому что Максим такой — он всегда получал то, чего ему хотелось. Он увидит чужие ботинки в прихожей, каску, надувной матрас. Скажет: ты ради этого сбежала, Сонька? Ради пьяных бредней на нищенской кухне твоей сестры? Ну ничего себе, я был о тебе лучшего мнения, детка.

Соня поняла, что думает слишком громко, и обхватила голову, чтобы не дать мыслям утечь прямо в уши Максима, но было поздно — он услышал и обернулся. Но не к Соне. К кому-то, кого не было видно из кухонного окна. Соня оперлась на подоконник, вытянула шею.

Ольга.

В клетчатой рубашке на голое тело. Распущенные волосы красивой волной опускаются на плечи и ниже. Лицо спокойное и мягкое. Она стояла рядом с Максимом, плечом к плечу, и гладила его по руке — медленно, от запястья к локтю и обратно. Кончиками пальцев. Максим не отстранялся. Стоял и смотрел на Ольгу, и на его лице было выражение, которого Соня не видела ни разу. Ни на свадьбе, ни в постели, ни когда она плакала и он брал ее лицо в ладони и говорил: ну, тише, тише, я тут. Нежность. Настоящая, голая, без единого слоя защиты. Как будто его наконец раздели до кожи — и под кожей оказался человек, которого Соня не знала.

Ольга потянулась и поцеловала его в краешек губ. Максим закрыл глаза.

Соня рванула дверь. Стекло задрожало, ручка впилась в ладонь, дверь ударилась о стену, и Соня шагнула через порог — холодный бетон обжег ступни. Ее не заметили. Ольга все так же впивалась губами в рот мужчины, стоявшего у перил. По подбородку у него потекла кровь — густая, черная в фонарном свете. Кровь стекала по шее, впитывалась в воротник рубашки. Вот только Максим ненавидел рубашки. И был он выше, и плечи у него были шире, и щеки, в которые Ольга вдавливала свои пальцы так, что побелела кожа, были подернуты легкой щетиной, а Максим уже десять лет как отращивал бороду. Соня помотала головой, прогоняя морок, и поняла, что это Виктор стоит перед Ольгой, обмякший, как дом, из которого вынули все анкеры.

Соня схватила Ольгу за волосы. Маленькая Соня расчесывала их сестре перед сном, если у той было благостное настроение, — осторожно и не дыша, чтобы не вырвать ни волосинки, а теперь Соня дернула со всей силы, поднявшейся со дна ее отчаяния. Ольга откинулась назад. Лицо — мокрое, красное, с кровью на губах и подбородке. А в руке у Сони остался клок волос: каждый волосок седой от корня до кончика. Соня открыла рот и закричала.

Подушка. Потолок. Трещина в углу.

Соня лежала на надувном матрасе, и сердце колотилось так, что она слышала пульс в ушах. Спина была мокрой. Футболка прилипла к лопаткам. Руки сжались в кулаки, и Соня не сразу смогла расслабить их. В кресле заворочался Егор. Промычал что-то, натянул плед обратно на плечо. Не проснулся.

Соня лежала и дышала. Вдох — четыре счета. Выдох — четыре счета. Вдох. Выдох. Потолок. Трещина. С кухни тянуло дымом, тонкая струйка ползла через приоткрытую балконную дверь, стелилась по потолку коридора, добиралась до комнаты. Соня уткнулась лицом в подушку. Дым тянулся и тянулся. Соня зажмурилась, стиснула зубы. Это просто дым. Просто сигарета. Просто Виктору не спится, бывает.

Соня почти заснула, но в последнюю секунду, когда еще можно было распознать запах, — она поняла, что дым был ментоловый. Плед полетел на пол. Соня подскочила — надувной матрас уехал из-под ног — и пошла на кухню. Балконная дверь была приоткрыта. Сладковатый дым тянулся оттуда. Соня осторожно заглянула через порожек. Балкон был пуст: перила, горшок из-под высохшей герани, жестяная банка. На перилах лежала и медленно тлела сигарета. Ольга часто оставляла их так, недокуренными, то там, то сям. Соня столько раз ругалась: ты дом подожжешь, дура.

Соня схватила сигарету, вдавила в жестяное дно банки. И держала так, пока та не погасла.

Карга старая

Егор торжественно жарил яичницу. Стоял у плиты подбоченившись и внимательно следил, как пузырится вылитый на раскаленное масло белок.

— Пожарил! — объявил он наконец, снимая сковородку с огня.

Ника поддела вилкой подгоревший край.

— Это называется карамелизация белка.

— Это называется «забыл убавить огонь».

Ника принесла из своей квартиры целый пакет черешни — темной и крупной — и теперь сидела на подоконнике, ела и выплевывала косточки через открытое окно во двор. Егор наблюдал за этим с нарастающим беспокойством.

— Жуткая антисанитария, — не выдержал он.

— Там же двор, — отмахнулась Ника. — Там голуби. Им понравится.

— Голуби не едят косточки вишни. В них содержится амигдалин, который при контакте с желудочным соком…

— Черешни, — перебила Ника. — Это черешня, не вишня.

— Амигдалин и в черешне, просто в меньшей концентрации…

— Егор, — попросила Соня, — ешь яичницу.

Она стояла у окна, держала кружку обеими руками и смотрела во двор. Велосипед у ограды никуда не делся за ночь. Рядом с ним сидел рыжий кот. Соня все ждала, что он подернется дымкой и станет прозрачным, но кот зевнул и юркнул в кусты сирени. На пороге кухни показался Виктор, налил себе кофе, выдержал напряженную паузу, потом сообщил:

— Зинаида Альбертовна работает сегодня до шести.

— Вы с ней говорили? — спросила Соня.

— Уточнил в регистратуре, или как у них там это называется?

— То есть она не подтвердила встречу.

— Но и не отказала.

Соня только головой покачала, сделала еще один глоток кофе.

— Где работает эта Зинаида Анатольевна? — спросил Егор с набитым ртом.

— Альбертовна, — поправил его Виктор. — В архиве. Тут рядом, буквально через два дома…

Соня поставила кружку на подоконник. Она приложила усилия, чтобы руки не тряслись, но Ника все равно покосилась на них с подозрением.

— Бывала я уже в одном архиве неподалеку… — сказала Соня.

— Кажется, опыт был не из приятных?

— Да, я просила выдать мне документы по делу Ольги, а одна старая карга меня выперла…

Виктор приподнял брови. Телефон лежал в нагрудном кармане его рубашки — до этого Соня думала, что так носят телефоны только отцы семейств, и то в дурацких ситкомах.

— А как звали ту старую каргу? — поинтересовался Виктор.

Соня взяла кружку обратно. Допила кофе до дна, хотя он уже остыл и стал горьким. Виктор не сводил внимательного взгляда.

— Она не представилась.

Егор обмакнул кусочек хлеба в растекшийся желток и отправил в рот.

— В любом случае, — подвел итог Виктор, — больше идти не к кому. Коль уж отец сумел продиктовать ее номер, то упускать такую зацепку нельзя. Если кто-то и знает про ПРВ-82 — это Зинаида Альбертовна.

Соня отправила пустую сковородку в раковину, залила водой. Вздохнула:

— Хорошо. Но предупреждаю сразу: если та карга окажется Зинаидой Альбертовной, я за себя не отвечаю.

До архива Соня шла, засунув кулаки в карманы длинного платья. Воздух вибрировал от ее нарастающего напряжения, и даже Егор притих, воздерживаясь от каких-либо научно-популярных экскурсов. Когда Виктор уверенно подвел их к дверям отделения МВД, Соня чертыхнулась, но не удивилась: не то чтобы ей сильно везло последние дни.

— Нам точно сюда? — уточнила Ника, с подозрением рассматривая табличку дежурной части.

Егор в ответ только присвистнул, а Виктор еще раз сверился с записями в телефоне и пожал плечами. Пришлось заходить — Соня пропустила их всех вперед, постояла немного, вскипая от раздражения, но тоже вошла, что ей еще оставалось? Их встретил все тот же запах старого дерева и влажной бумаги. Кудрявая девушка за стойкой нехотя оторвала взгляд от телефона, увидела Виктора и тут же приосанилась, форма на груди натянулась, еще чуть, и пуговки бы оторвались.