— А знаешь, что я первое подумала… — прошептала Ольга, губы ее не слушались, — когда увидела, что у него из уха кровь течет? Я подумала: вот и хорошо, если он умрет. Потому что живой он бы ко мне обязательно вернулся, а я бы его простила, понимаешь? — Она говорила все тише и тише, Соня наклонилась, чтобы разобрать. — Это я только на секундочку так подумала, а потом поняла, что это на самом деле. И что я этого не выдержу. Мертвого Сережу не выдержу. Себя такую не выдержу. И все поехало. Стены, пол, потолок. Все поехало сразу.

— Я понимаю, — сказала Соня. — Нам, главное, отсюда выбраться. Мы потом разберемся, я понимаю…

— Нет. — Ольга чуть отстранилась, посмотрела на нее. Глаза у нее стали черными и глухими. — Не понимаешь. Но это ничего. Ты же все равно пришла.

Последняя нить лопнула. И Соня телом почувствовала, как что-то сдвинулось, переместилось и со скрежетом встало на место. Низкий гул, к которому Соня успела привыкнуть, стих так резко, что в ушах зазвенело. Анкер рассыпался в пальцах Ольги и превратился в ржавую крошку.

— Вот и все, — сказала Ольга и закрыла глаза.

Голова закружилась. Соня оперлась затылком на угол туалетного столика, зашарила взглядом по стене, чтобы хоть за что-то ухватиться. Женщина в черной шляпе с белым пером смотрела теперь не в сторону, за край картины, а прямо на Соню. В ее глазах больше не было надменности. Одна только усталость и, может быть, облегчение. Неизвестная — вспомнила Соня. Подвальная комната вертелась перед глазами, Соня закрыла глаза и позволила стремительному движению подхватить себя.

Уютная кухня с большим окном, яркие незабудки, вышитые на скатерти. Уставшая женщина вздрагивает над плитой, втягивает воздух через нос и чувствует запах гари — кастрюля вся почернела, хватает ее прихваткой, тащит к раковине, пока из соседней комнаты доносится недовольное младенческое покряхтывание, и женщина бросает кастрюлю в мойку, идет на этот плач быстро-быстро, почти бежит, подхватывает мягкое, теплое, прижимает к себе: тихо, тихо, все хорошо, мама здесь.

Подвал сделал еще один круг, увлекая Соню за собой.

Дворик с собачьей площадкой за зеленым заборчиком. Девушка стоит, схватившись за спинку скамейки, ноги ее не слушаются. У нее нет сил, чтобы выпрямиться, она не помнит, как здесь оказалась, но слышит стук когтей по асфальту, чувствует горячее дыхание и узнает пса за секунду до того, как его лохматый бок впечатывается ей в бедро, они вместе заваливаются на газон, пес лижет ей лицо, девушка смеется и плачет одновременно, зарывается пальцами в жесткую шерсть

.

Еще одна вспышка. Еще один выдох.

Мальчик. Он стоит на лестничной площадке перед дверью, под мышкой у него скейт, он неуверенно нажимает на звонок, потом смелее, и уже протяжно в третий раз, пока дверь не распахивается. Мама появляется на пороге, у нее красные опухшие глаза, и мальчик успевает только сказать: да чего, мам, ты чего, — прежде чем она стискивает его так, что скейт падает на бетонный пол и скатывается вниз по лестнице, отчаянно грохоча, но никто не оборачивается.

Соня катилась вместе со скейтом вниз и больше не могла ни вздохнуть, ни отвернуться. С каждым покинувшим Провал она все глубже погружалась в его схлопывающуюся воронку, но смотрела и смотрела, как рвутся нити на их измученных телах.

Вот парень сидел за столом так долго, что его шея, плечи, спина, колени и ступни забыли, зачем ему были даны. Он смотрит на экран, но на экране очень давно уже ничего нет, только курсор мигает в пустой строке. Соня шепчет: вставай, пожалуйста, а то скоро лето закончится. И парень одним движением смахивает со стола всю технику, что вросла в него, медленно поднимается, пошатываясь, идет к окну. Тянет раму — она поддается с усилием, с металлическим скрипом, но все-таки открывается. Густой летний воздух врывается в комнату и сразу заполняет ее целиком. Парень закрывает глаза.

Соня почувствовала сквозняк из чужого окна на своей коже. В горле защипало, она сглотнула и замерла, зная, что будет дальше. И чего уже никогда не случится.

Сергей лежал на ковре около журнального столика. Кровь уже не текла по его лицу, мертвые глаза смотрели куда-то сквозь Соню, сквозь Провал и сквозь все пространство, которому Сергей больше не принадлежал. Ольга сидела рядом с ним и пыталась пригладить его слипшиеся от крови волосы, но руки ее почти не слушались. Слов, чтобы окликнуть ее и утешить, Соня не знала. Через непрерывное кружение, через весь этот морок и тошноту Соня смогла только подползти и обнять Ольгу, та помедлила секунду и обняла ее в ответ.

Соня не успела подготовиться.

Горе вошло в нее, такое плотное, так долго зревшее внутри Ольги, и начало разматываться отравленным клубком: от Сергея к мертвой собаке на обочине, бесконечным долгам и плесневелым съемным комнатам, сквозь равнодушие мамы, усталость Сони, мертвого отчима и несуществующего отца. Все это навалилось разом, и Соня почувствовала, как стремительно сужаются стены и становится нечем дышать.

Она смогла только крепче стиснуть Ольгу, прежде чем Провал схлопнулся над их головами.

В палате пансионата «Светлый Дом» на смятой постели мечется старик. Седые тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, простыня сбилась в жгут под ногами. Его скрюченные пальцы скребут грудь — судорожно и настойчиво, будто пытаются вскрыть грудную клетку и вырвать мучительно засевший в ней крюк. Потом старик резко делает вдох, его позвоночник выгибается, из распахнутого рта вырывается сдавленный хрип. Одно бесконечное мгновение старик висит над кроватью, изломанный невидимой силой, и опадает на простыню, мокрую от пота.

Тело безжизненно застывает, но грудь чуть заметно поднимается от слабого вдоха. Потом еще и еще. Геннадий Петрович открывает глаза — ясные, немного растерянные. Он так долго спал, он так долго не мог проснуться. Геннадий Петрович не может понять, где он, и не уверен, что знает, кто он. Геннадий Петрович медленно садится на кровати, упирается руками в матрас, чтобы не завалиться. Он оглядывает палату: белые стены, тумбочка, пластиковая кружка с водянистым компотом, прямоугольник окна, а за ним ночь и ветки березы в свете фонаря. Геннадий Петрович не помнит, как сошел снег, да и какой сейчас год, он тоже не может сообразить. Единственное, что согревает его слабое тело, — удивительная легкость, которая обычно наполняла его после успешного закрытия Провала.

Геннадий Петрович сидит еще немного, наблюдая, как колышутся березовые листья на ветру, и решительно поднимается. Память возвращается к нему ослепительными вспышками, от них кружится голова. Геннадию Петровичу нужно найти телефон и позвонить Зиночке.

Соня не запомнила, как оказалась снаружи.

Заметила только, что сначала был низкий бетонный потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте, а потом сразу небо. Серое, с рваными краями облаков, огромное. Слишком большое после подвала. Она зажмурилась.

Виктор осторожно опустил ее на плиту. Соня чувствовала его напряженный взгляд, но прикоснуться к ней он не решился. Постоял секунду, потом его шаги зашуршали по битому кирпичу обратно.

Соня открыла глаза и уставилась в небо.

Странно, подумала она. Странно лежать вот так и не слышать гула. Его не было. Просто тишина с вкраплениями сонного города: вдалеке проехала машина, пикнул сигнал перехода через дорогу, ветер дернул железный лист на крыше. Ближе раздались голоса, потом удар металла о металл, и еще удар.

Ника присела рядом на плиту, поставила локти на колени. На руках у нее сидел ушастый кот, основательно перемазанный, с видом презрительной усталости на серьезной мордочке. Он не вырывался, но бил Нику по руке тонким хвостом.

— Моцарт, — вспомнила Соня.

Голос вышел чужим. Она откашлялась.

— Моцарт, — повторила, и на этот раз вышло живее.

Кот покосился на нее без особого интереса и отвернулся.

— Сам пришел, — сказала Ника. — Наверное, просто надоело прятаться.