И дальше Соня припомнила сестре буквально все, что пришло на ум. Как любой звонок от Ольги означал, что с ней снова случилась беда. Как мастерски она выкручивала нервы, то выпрашивая поддержку, то обвиняя родных, что Ольга для них как чужая. Какое ослепительно белое пальто на ней было, как кричала она в трубку на притихшую Соню, будто бы та лично была виновата во всех ужасах вокруг. Как гнобила Ольга любую попытку жить комфортно и спокойно и как это потом не мешало ей одалживать десять тысяч до зарплаты с возвратом, Сонь, и не возвращать — никогда не возвращать.

— И ведь дело не в деньгах. — Где-то в этот момент Соня начала плакать. — Дело в том, что она всегда только брала, но ничего не предлагала взамен. И обвиняла, постоянно меня обвиняла, что я сибаритка и ленивая капиталистическая фроня. Что за слово такое — фроня?

— У меня так бабушка называла тех, кто не умеет огород полоть, — тихонько ответил мужчина лет пятидесяти с лицом грустного сенбернара. — Хотя сама всю жизнь в городе жила, какой огород вообще?

Соня утерла лицо протянутой кем-то салфеткой и закивала.

— А потом Ольга просто исчезла. Сказала маме, что собирается в отпуск, но даже не уточнила даты, просто перестала отвечать на звонки, на работу забила, дома бардак. Мы, конечно, ринулись ее искать. Максим — мой муж — с ментами сутками на связи был, волонтеры, поисковики, все дела. А она просто купила два билета в Стамбул и укатила туда. Это очень в стиле Ольги — устроить переполох, чтобы стать центром внимания.

— Так с ней все в порядке? — спросила женщина с тревожным лицом.

Соня облизнула пересохшие губы.

— Думаю, да. Но мы еще уточняем, конечно… Пока я просто очень злюсь, понимаете? Я спать не могу от этой злости, у меня ноги под кожей чешутся, мне Ольга мерещится везде… Даже на случайной фотке в интернете ее нашла, представляете?

Егор оторвался от фиджета и посмотрел прямо на Соню. Глаза в щеточке пушистых ресниц, кожа бледная, на подбородке маленький прыщик. Обычный такой пацан: на улице встретишь — не запомнится. Но Соня чувствовала, как от ее истории в Егоре завибрировало слепое узнавание. Он сам еще не понял, что попался на крючок. А может, это Соня — на его.

В группе тем временем участники принялись откликаться на Сонину историю, поддакивать и сочувствовать. В другой день Соня, может, и прониклась бы к ним благодарностью за поддержку, но тут только рассеянно кивала и поглядывала на время — через полтора часа после начала группы обещали устроить перерыв.

Как только ведущий предложил передохнуть, Соня вскочила и направилась к Егору.

— Привет, — глупо проговорила она, будто они случайно встретились в парке. — Пойдем кофейку выпьем?

Соня не была уверена, что личные взаимодействия не нарушают правила группового процесса, вот только продолжать этот процесс она не планировала. Дождалась, пока Егор поднимется, и потащила его в коридор, а оттуда — на лестницу и дальше, через дорогу, в сквер у приятной кафешки со смешным названием «Черемуха», где Соня любила брать эспрессо-тоник с долькой лимона, чтобы фланировать по узким улочкам до самой темноты, болтая с Максимом про всякую ерунду. Всю дорогу до кофейни Егор напряженно молчал и только на пороге подал голос:

— Я кофе не люблю, — смутился, но добавил: — Оно горькое.

— Он, — поправила Соня и села на деревянную лавку. — Можем ничего не пить, просто скажи мне, где и когда сделано это фото?

И сунула Егору скрин его же канала. Он моргнул раз, потом второй, потом вытянул губы и шумно выдохнул через них. Вдохнул через нос, снова выдохнул через трубочку.

— Что ты делаешь? — грустно спросила Соня, мысленно смирившись с тем, что парнишка, кажется, не блещет сообразительностью.

— Пытаюсь продлить выдох на каждом дыхательном цикле. Эта практика помогает снижать тревожность за счет активации парасимпатической нервной системы: длинный выдох дает телу сигнал, что опасности нет, сердечный ритм замедляется, мышечное напряжение снижается, и уровень тревоги постепенно опускается…

Он бы еще обязательно что-нибудь сказал, но Соня требовательно помахала телефоном.

— Где и когда? Скажи, пожалуйста, а то у тебя скоро перерыв закончится.

— А ты больше не пойдешь на группу? — Егор перестал шумно дышать и, кажется, успокоился. — Жалко, остальные совсем тухлые. Тоже тогда не стану возвращаться. По фигу.

— Где и когда? — повторила Соня. — Пожалуйста.

Егор задумался, почесал затылок под капюшоном худи.

— Двадцатого июня, — наконец ответил он. — Всю подборку я снимал с восемнадцатого по двадцатое, эта фотография сделана последней, на закате, значит, где-то в начале десятого. Недалеко от сада Баумана, это на «Курской». Точный адрес не вспомню, но можно там прогуляться — я сориентируюсь. Поехали? — И тут же вскочил, потом подумал немного, уточнил громким шепотом: — Это твоя сестра?

— Да, — с трудом вытолкнула Соня, потерла переносицу, чтобы не зареветь. — Это Ольга.

— Двинули тогда. — Егор повернулся и зашагал к метро.

А Соня — за ним.

В метро они были будто врозь. Егор сразу забился в угол вагона, нацепил огромные наушники и уставился в темноту перегона. Соня же села на липковатое сиденье и стала следить за мельтешением информационного канала. Там как раз началась викторина.

Выдающаяся борода из них была только у Маркса. Соня загадала: если это правильный ответ, то она обязательно разыщет Ольгу. Экран моргнул и завис. Изображение съежилось и пошло разноцветными пикселями.

— Твою блядь мать, — прошипела Соня, чувствуя, как к липкости сиденья прибавляется ее собственный холодный пот.

— Наша! — окликнул ее Егор и первым выскочил на «Курской».

Пока они выбирались из лабиринта переходов, Соня успела мысленно похоронить Ольгу, потом отругать себя за магическое мышление и даже погуглить: да, именно памятник Карлу Марксу так оскорбил Раневскую, что та прозвала его холодильником с бородой. Можно ли это считать победой? Фактически — да. Но достаточно ли этого для мироздания? Вот же дура ты, Соня.

Егор тем временем взбежал по лестнице наверх, огляделся и задумчиво присел на ограждение. Лицо у него было отстраненным; он шевелил губами и определенно чего-то ждал. Соня решила его не отвлекать — наверное, вспоминал, где был сделан кадр. Опустилась рядышком, затихла, прислушалась сначала к себе — по телу ползали щекотные мурашки тревожного ожидания, — потом к Егору, но вместо чужого напряженного думания разобрала приглушенную наушниками Билли Айлиш: ноу тайм ту дай [1] .

— Ты издеваешься надо мной, что ли? — Соня рванула наушники и нависла над Егором. — Самое время, блин…

Тот даже не шелохнулся, снова водрузил наушники на голову.

— Сейчас дослушаю — и пойдем. Я уже все вспомнил.

И правда, стоило чуть слышной песенке оборваться на последней ноте, как Егор убрал наушники в рюкзак и уверенно направился по Земляному Валу — мимо россыпи кафешек и магазинчиков с цветами и кофе. Соня отлично знала этот район. Она, кажется, и не уезжала никуда с Басманного дольше, чем в отпуск. Вот и Ольга тоже была привязана к этим разномастным улочкам: выбирай любую, вставай на углу дома, поджигай сигаретку и смотри, как гаснет позднее июньское солнце.

— Вот тут, — наконец сказал Егор, останавливаясь у семиэтажного кирпичного дома, разделенного арочкой. — Я шел из художки домой, у нас был вернисаж, пришлось задержаться. А она… Ольга, да? Вот Ольга стояла тут… — Он провел рукой по кирпичной кладке. — Я сначала ее не увидел, а потом как начало гудеть — и я сразу понял, что надо попробовать снять…

— Гудеть? — переспросила Соня.

Егор вздрогнул, рассыпая вокруг себя колкие, испуганные частицы. Соня задержала дыхание, чтобы их не вдохнуть.