В «Гнезде» мое тело отделяется от себя, теряет форму и очертания, противится памяти.
Я подхожу к навесу; пахнет чесноком, который растет вдоль речного берега. Сентябрь уже внутри, пинает ветхие стены, выпучив глаза, вышагивает на месте, и я пытаюсь коснуться ее, взяться за нее. Что я скажу ей, если сумею на миг успокоить? Под навесом полно гниющих деревянных ракеток, стены размякли под напором сорняков. Я протягиваю к ней руку. Я скажу что-нибудь, чтобы отвлечь ее, задам вопрос, спрошу, помнит ли она, или схвачу ее за плечи и буду трясти, пока не вытряхну из нее этот план.
Я схвачу ее за плечи и буду трясти, пока не вытряхну случившееся из нее и из меня. Но она уворачивается, выходит из-под навеса под дождь, одарив меня вялой улыбкой. Она направляется к залитым водой теннисным кортам. Я держусь за дверь и смотрю на нее. Я хочу выйти, пойти за ней. Один из больших, ржавых прожекторов включился и светит призрачным светом сквозь промозглый воздух. Я хочу остаться под навесом, скорчившись, пока это не кончится. Кажется, до меня доносятся крики, наверное, это приближаются Лили и остальные. Сентябрь пробирается через подлесок, одной рукой ведя по сетчатому забору, двигаясь ко входу на корт. Я чувствую, как у меня в груди поднимается крик, вот-вот вырвется, он наполняет мой рот, словно вино. Она заходит на теннисный корт и топает ногами по воде, вздымая брызги, кажется, будто вода на миг застывает в блестящем свете прожектора, а затем падает обратно. Раздается треск дерева, и я поднимаю взгляд.
Ливень хлещет, и деревья качаются, измочаленные со всех сторон и сверху – сверху что-то движется со страшной силой. Одно дерево на дальней стороне корта, у самого забора, сдвинулось, обнажив корни, словно собираясь уйти. Сентябрь смеется и смеется, закинув светлую голову, открыв рот. Я кричу ее имя, Сентябрь, берегись. Она поворачивается ко мне. Дерево падает – бесшумно, вбок – на самый большой из прожекторов, и он неуклюже отделяется от земли, пронзительно скуля металлом, увлекая за собою дерево, которое обрушивает его на старый забор, и все это падает на залитый водой корт, вспыхивающий на секунду. Пахнет гарью, сырым дымом. Кто-то кричит. Сентябрь всем телом изогнулась назад, словно во власти некой силы, и только позже я пойму, что это было электричество. Я пытаюсь бежать вперед, но навес оседает, стены обваливаются, и я оказываюсь в ловушке, и слышу, как кто-то кричит и кричит, и это – кто-то кричит – это я.
Часть третья Шила
Сперва раздался звонок из школы. Голос секретаря, который она узнала, слишком долгая пауза, резкий всхлип. Она тут же подумала: это Июль. Что-то с ней случилось (и да, возможно, подумала она: Сентябрь что-то сделала с ней). Только оказалось, что это не Июль.
На машине в школу. Через ураган, вопреки опасности, виляя во все стороны по залитой дороге, проезжая на красный свет, вспыхивающий внезапно во мраке, навстречу ей из ниоткуда выскакивали машины и проносились совсем близко. О чем она тогда думала, стискивая руль, обругивая других водителей? Она думала об отце своей девочки. О том лете в Копенгагене, когда она впервые увидела его, этого мужчину в баре, подошедшего к столику, за которым она сидела с подругой, и заговорившего с ней на чужом языке. И как потом он сказал на безупречном английском: я хотел бы показать вам город. А потом он сказал на безупречном английском: я бы хотел, чтобы мы жили вместе. Он властно брал и носил ее сумки, открывал двери, накрывал ее губы рукой, не давая говорить.
Перед самой школой она срезала последний угол и услышала, как разбилось боковое зеркало. Она думала о Сентябрь. О своем первенце с волосами цвета молнии – с его глазами, его голосом, исходившим из девичьего рта, его упрямством и корыстью; словно он не умер, а каким-то образом просочился под кожу этого ребенка. Нехорошо было думать так. Машина заехала на бордюр, а затем шумно съехала, и она прикусила язык. Ее первенец, сорванец, оторва, Июль тянулась за ней, как воздушный змей. Иногда одного взгляда на нее было достаточно, чтобы Шилу охватил такой страх, который, казалось, сейчас поднимет ее за плечи и унесет.
Сентябрь была вся в отца. Она была темным сгустком беспокойства на границе их благополучия.
То, как дверная ручка поворачивалась в темноте среди ночи, в каком бы доме они ни прятались. Образ его тела в том бассейне, обмякшего, с открытыми глазами. Даже тогда она садилась на постели, глядя на дверь и окна, думая: даже мертвый, даже мертвый, даже мертвый.
Школа окрасилась зеленым и синим светом неотложки. Шила услышала из машины, как носилки стучат по ступенькам. Возможно, это просто шутка, Сентябрь устроила розыгрыш, который – как всегда – зашел слишком далеко. Сколько у вас детей? Один. Почему вы решили ограничиться одним ребенком? Это не я, не я, не я. Лицо Июль за открытыми дверцами неотложки, на плечи накинуто одеяло, пахнущее антисептиком, ее блуждающий взгляд остановился на лице Шилы и приклеился к нему с таким выражением, какого она никогда не видела раньше.
Когда умерла мать Шилы, от нее остались банковские счета, которые нужно было закрыть, дом в Индии, который нужно было продать, книги и кухонные принадлежности, которые надо было куда-то деть. Но от дочерей остается так мало. Это казалось очень в духе Сентябрь – не оставить после себя ничего такого, на чем можно было бы сосредоточиться, чтобы как-то жить дальше. Осталась ее спальня – ее и Июль, – чистая и прибранная; книжка на диване, которую, как думала Шила, Сентябрь могла читать, недоеденный йогурт в холодильнике, который она могла есть. На чердаке стояли коробки с табелями успеваемости и ее детскими рисунками, на которых все рыбы были коричневыми или черными. Осталась ее одежда в корзине для белья и пара пинцетов в аптечке. Шила сложила все, что смогла найти, на кровать и легла среди этих забытых, брошенных вещей. Если она будет ждать достаточно долго, Сентябрь вернется за ними, шлепая грязными ногами по тихому дому, заберется на кровать и ляжет рядом с ней. Боль, мучившая ее, была не такой, как после смерти матери или Питера. В те разы она могла как-то разложить – пусть это и глупо – свое горе, нарезать его маленькими кусочками. Лишиться Сентябрь – это было другое. Не было ни единой секунды, когда бы она не помнила о случившемся и не чувствовала, как это давит ей на руки, скручивает желудок, спутывает волосы, впивается, как камешки, в кожу. Она лежала на кровати и ждала, когда Сентябрь вернется, но нельзя было лежать вечно. У нее была другая дочь.
У нее была Июль, и это заставило Шилу вылезти из постели в Оксфорде, натянуть одежду. Она чистила зубы; у нее ведь осталась одна дочь. Только Июль сидела за кухонным столом в одежде Сентябрь, говорила голосом Сентябрь, смотрела на нее подозрительным взглядом Сентябрь. Июль всегда выглядела ее дочерью, в отличие от Сентябрь. Шила видела, как взгляды прохожих на улице обращались к ее старшей дочери, и знала, что они спрашивали себя, не похитила ли она ее. Когда люди умирают, они не продолжают жить внутри нас, они просто уходят. Она готовила для Июль, расчесывала ей волосы и пыталась объяснить ей, что случилось, но Июль как будто не слышала ее. Но разве могла она убеждать кого-то? Ведь каждый раз, как она слышала шум в доме, она думала, что это Сентябрь, каждый раз, как кто-то подходил к двери или звонил телефон, она была готова увидеть ее, услышать ее голос. Просто пошутила, круто я придумала, да?
На этой ступеньке Сентябрь сидела, когда хулиганила, глядя исподлобья. На этой стене Шила отмечала, как они растут, Сентябрь всегда была чуть повыше. Этой дверью Сентябрь как-то раз хлопнула, а потом еще раз, для верности, как она сказала. Эту дыру она сделала отломанной ножкой от стула, и да, она за это серьезно получила. Этот стакан нравился ей больше всех, и она никому не давала пить из него. Июль разговаривала с собой в спальне. Это было место, где / это был миг, когда / это была стена пол стул стол.