– Но при таких ранениях Леонид должен был кричать!– не выдержал Красовский.– Это ж адская боль!

– Думаю, да. Хотя если его одновременно душили, то кричать он не мог, бедняга!

– По-вашему, преступников было несколько?– вмешался пристав.

Врач пожал плечами. «Все же какие необычные повреждения»,– подумал он, разглядывая кровавые борозды на загорелой груди убитого.

– Погибший – молодой, сильный мужчина,– говорил пристав, доставая документы из папки.– Подвергнувшись нападению, он, несомненно, стал бы бороться за свою жизнь. Однако следов борьбы нет?

Красовский оглядел ковер рядом с кроватью, где лежало тело Дезирелли. Весь он был залит кровью. Приподняв угол, он обнаружил под ковром перепачканный паркет. Кровь забрызгала и стену на высоте примерно аршина от пола.

– Его, видимо, повалили на пол, господин пристав,– посмотрите, вся борьба происходила здесь. Ковер сбили, а затем уже аккуратно придвинули к кровати. Другие вещи не сдвинуты, потому что находятся сравнительно далеко.

Полицейский прошел через комнату и открыл платяной шкаф. Там в аккуратном порядке лежало стопками крахмальное белье, висели костюмы и осеннее пальто. Внизу стоял пустой кожаный чемодан. На камине был найден бумажник, а в нем восемьсот рублей ассигнациями и несколько золотых червонцев, в хрустальной пепельнице покоились золотые часы и кольцо с опалом.

– Вещи на месте. Нет только ключа от номера. Видимо, убийца или убийцы унесли его с собой, заперев дверь снаружи.

Вошли двое городовых с носилками и запыхавшийся долговязый фотограф. У Красовского сжалось сердце, когда он заглянул в посиневшее, перекошенное лицо того, кто сутки назад просил его о встрече. Ничего от Ленечки Дезирелли в чертах этого лица уже не было. Фотограф, пошептавшись с приставом, начал устанавливать громоздкий фотоаппарат, один из полицейских деловито сопел, составляя протокол осмотра. Красовский подошел к окну. Оно было крепко заперто изнутри. Серый петербургский день за стеклом дышал сыростью и туманом. Ветер срывал ржавые листья с чахлых деревьев и швырял под ноги прохожим. Малый проезд выглядел немноголюдным. Напротив располагалась кондитерская. С витрины скалил зубы в плотоядной улыбке шоколадный негр в белом колпаке, вздымавший высоко над головой пышный кремовый торт. «Требуйте только у нас мармелад фабрики Абрикосова!» – прочел Красовский приказ ядовитого рекламного плаката над входом в кондитерскую. Сердце его наполнила такая тоска, что он стиснул зубы. Вдруг вспомнилась белая, нагретая солнцем Потемкинская лестница и он сам в центре ее, осторожно съезжающий на велосипеде вниз по крутым ступенькам. На спор! Чтоб доказать этому самому Мореходу, что и он может одолеть все лестничные пролеты. Не упадет, не испугается и не уступит.

Он так и не доехал до конца лестницы, с треском и звоном грохнувшись с велосипеда. Дезирелли тогда первым помог ему встать из бесславной пыли.

Убедившись, что фотограф сделал снимки, городовые уложили тело на носилки и унесли. Отвернувшись от окна, Красовский наступил на что-то твердое. Нагнувшись, он поднял подкатившийся к креслу предмет. Странная вещица! Он рассматривал маленькую изящную статуэтку черного дерева, изображавшую пантеру или леопарда, изготовившегося для прыжка. Детали были переданы очень искусно: хищное тело, прижатые уши, хлещущий по бокам хвост зверя. Фигурка умещалась на ладони, но в облике хищника чувствовалась затаенная злоба.

Подошел пристав.

– Забавная штучка!– произнес он, разглядывая фигурку.– Наверное, упала с подоконника и закатилась. Она принадлежит гостинице?

– Нет, нет. Это их, барина, вещь. С собой привезли. На камине стояла, я видел,– пояснил коридорный.

– Леопард,– произнес доктор, разглядывая вещицу,– видите пятнистый узор на шкуре? Колониальная поделка.

Фигурку занесли вместе с другими вещами в список имущества убитого. После осмотра полиция занялась опросом прислуги, но узнала немногое. Дезирелли приехал в гостиницу к обеду шестого октября, по его словам, прямо с курьерского поезда Одесса – С.-Петербург. Снял номер, заплатив за неделю вперед. Седьмого его разбудила горничная около восьми утра. Дезирелли отсутствовал примерно до полудня, затем вернулся. Просил коридорного вычистить туфли и подать их к шести часам вечера. С обеда, по мнению прислуги, он находился в номере. Когда коридорный в шесть постучал к нему, дверь не открыли. Полиция тщательно опросила троих дворников, городового, извозчиков, дежуривших у подъезда, но ничего не прояснилось. Вежливый пристав записал адрес Красовского и, пригласив его явиться в полицейский участок к двенадцати часам следующего дня, откланялся.

Выходя из гостиницы, Красовский заметил в небольшой толпе любопытных, галдевших у подъезда, несколько знакомых физиономий. Репортеры уголовной хроники, ежедневно встречаемые им в суде, уже пронюхали о случившемся и слетались, подобно стае стервятников, чуя сенсацию. Наиболее настырные – два субъекта в клетчатых пальто – пытались бочком протиснуться в вестибюль. Однако дюжий городовой, подкручивая тараканьи нафабренные усы, отпихивал наглецов прочь. Красовский быстро сбежал по ступенькам и сел в первую подвернувшуюся пролетку. Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что извозчик сердито спрашивает его о чем-то. Барин не сказал, куда ему надо! Ах, герою русского романа полагалось бы по сюжету ехать в ближайший трактир – пить горькую за упокой загубленной души! Но что делать, если вы банальный присяжный поверенный? И хотя ваше сердце рвется на части от тоски и горя, но в суде уже ждет вас дело о наследственных пошлинах, где вы представляете интересы казны. Красовский заехал за бумагами домой и поспешил в окружной cyд.

Слушая какой-то бред, состоящий из мешанины нотариального права, ссылок на решения Кассационного департамента и разъяснений Правительствующего Сената, он подавал по ходу действия реплики, зачитывал документы – словом, механически подчинялся ритуалу судебного разбирательства. А Мореход смотрел на него с каждой страницы, как тогда, звездной южной ночью, ласково-грустными генуэзскими глазами.

Глава 2

Утренние петербургские газеты вышли с устрашающими заголовками на второй странице: «Трагедия в гостинице Теодориди», «Убийство в номере», «Полиция находит труп». Красовский, пробежав глазами отделы уголовной хроники в «Русском слове» и «Новом времени», скомкал газеты и уронил на пол. Репортеры злоупотребляли кровавыми метафорами, пугая с утра пораньше вялого обывателя. Некоторые писали о трагедии таким тоном, словно отлично знали убийцу, но не желали сообщать его имя господам читателям из элементарной вредности.

К двенадцати часам Красовский, бледный и расстроенный, приехал в полицейский участок, где молоденький офицер битый час задавал ему каверзные вопросы. Красовский машинально отметил, что фараон в основном интересовался, где был сам адвокат в день убийства. Узнав одесский адрес Дезирелли, полицейский наконец отпустил его.

Очутившись на улице, Красовский бесцельно пошел вперед. В голове было пусто-пусто. Бродили обрывки каких-то мыслей, но бог знает, что это были за мысли! Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что оказался в парке возле Адмиралтейства. Здесь было чинно и тихо. Солнышко выглянуло из-за тучи, щедро позолотив гордый шпиль с корабликом. Старые парковые липы рассеянно роняли желтую листву. Навстречу бежала по мокрой дорожке толстая розовая девочка, пытаясь догнать укатившийся мяч. Красовский остановил мячик ногой и подал его толстушке. Покраснев, та сделала книксен и, ухватив мяч пухлыми ручками, побежала дальше. «Собственно, зачем Леонид приехал в Петербург?– подумал Красовский, садясь на скамейку.– Что за дела вынудили его покинуть Одессу? Приехал, намереваясь пробыть неделю, и на второй день был задушен в собственном номере. Последний раз его видели портье и коридорный. Он собирался на встречу со мной, но уже в шесть дверь номера была заперта, а смерть, по мнению врача, наступила между пятью и девятью».