«26 июля 1858 г. Индия. Вчера ливень закончился. После шумных сборов мы выступили из лагеря на четырех слонах, величаво вышагивающих один за другим. На спине первого восседали профессор Хардман и майор Кроувль с бессменной сигарой в зубах. Путь, по которому они вели отряд, пролегал по джунглям вдоль неширокой речки, вверх по течению. Несмотря на хороший ориентир, они то и дело разворачивали карту, подолгу рассматривали ее и о чем-то переговаривались.

Второго слона оседлали капитан Гелихард и капрал Дэн – угрюмый широкоплечий солдат с роскошными усами. С утра капитан был явно не в духе, и мы слышали, как он то поносил непролазные джунгли, то распекал за пустяки молчавшего рядом капрала. За ними следовали мы с лейтенантом Деликтоном, а на четвертом слоне, груженном тюками, восседал черный как смоль сикх в огромной синей чалме. По проторенной животными тропе, замыкая караван, шли солдаты отряда.

Мы изредка переговаривались с Генрихом. Нашим погонщиком был пожилой индус, за все путешествие проронивший лишь пару слов. Я с любопытством рассматривал сутулую спину старика и, не скрою, искренне восхищался его умением спокойно, без суеты управлять громадным животным, повинующимся едва уловимым движениям анкуса – короткого багорчика с довольно-таки острым наконечником.

В начале пути, после вынужденного, почти недельного безделья, в отряде царило всеобщее воодушевление. Солдаты бодро шагали за слонами, шутя и подзадоривая друг друга. Но к концу дня, когда стало смеркаться, все заметно устали. Даже прежде послушные животные все чаще сходили с тропы, пытаясь хоботом сорвать листву с деревьев, и оттого погонщикам, в том числе и нашему молчаливому индусу, все усерднее приходилось работать своими баграми, отчаянно терзая ими то одну, то другую стороны слоновьих холок.

Джунгли с каждым шагом становились все гуще и темнее. Особенно трудно приходилось идущим за слонами стрелкам, которые беспрестанно рубили ветки короткими палашами, с трудом пробиваясь сквозь чащу, непролазную даже после прохождения наших исполинов. Отряд стал отставать. И чем усерднее сверкали палаши стрелков, тем чаще в их рядах раздавались ругань и недовольные возгласы. Деликтон, с нарастающим беспокойством поглядывавший на солдат, попытался обратить внимание капитана Гелихарда на необходимость привала, но тот лишь недовольно прорычал: “Не ваше дело, сэр!”

Вскоре отряд вышел на небольшую поляну, поросшую высокой травой, и майор, наконец, дал долгожданный сигнал. Все облегченно вздохнули. Путешествующие верхом – оттого, что рады были, наконец, размять затекшиеся ноги; шедшие же пешком – что могли этим ногам дать возможность отдохнуть. И как только был объявлен привал, почти все они повалились в траву, вмиг усыпав поляну взмокшими уставшими телами. Но через несколько минут прозвучала новая команда. Погонщики тут же занялись своими могучими животными, солдаты дружно принялись за возведение палаток, запылали костры, и вскоре воздух наполнился ароматом походной каши. Ко мне подошел Хардман и тихо спросил:

– Как наши дела, Питер?

Я не сразу понял, что он имел в виду, но, спохватившись, показал взглядом на висевший у меня на боку чехол от подзорной трубы. Хардман удовлетворенно кивнул.

Ужинали молча. Усталость давала о себе знать, и скоро поляна опустела. Я едва дотащился до палатки, завалился на кровать и почти сразу заснул…

27 июля 1858 г. Под утро меня разбудил истошный человеческий вопль. Когда открыл глаза, раздались леденящий душу звериный рык и один за другим – два выстрела, звонким эхом отозвавшихся в утреннем лесу. В одно мгновение лагерь пришел в движение, послышались крики, топот бегущих людей…

Я выскочил из палатки. Мимо меня к дальней части лагеря мчались полунагие с винтовками стрелки. Оказалось, тигр напал на спящих у края поляны индусов, прокусил глотку одному из них, и когда дежуривший солдат ранил зверя, хищник бросился на него, подмял и только рискованный выстрел напарника остановил свирепого хозяина джунглей.

Толпой мы подбежали к месту трагедии. Взору открылась страшная картина: умирающий индус храпел, испуская из перекушенного горла кровавую пену; в стороне, метрах в пяти от него, лежал бездыханный тигр, из-под огромной туши которого солдаты пытались освободить стонущего, залитого своей и звериной кровью стрелка…

– Плохой знак, сагиб, – послышалось позади меня.

Я обернулся. Это был наш погонщик.

День провели на поляне. Вечером, когда в джунглях уже стемнело, я случайно застал Хардмана на берегу реки. Он сидел на камне и смотрел на противоположный берег. Едва я подошел, он, взглянув на меня, печально произнес:

– Не правда ли, забавно, Питер… Эта скала, – он кивнул на освещенный последними лучами солнца камень, – похожа на того оскалившегося тигра?

Всмотревшись в очертания скалы, я согласился:

– Действительно, похожа…

Хардман помолчал, думая о своем, и неожиданно спросил:

– “Грин”, кажется, ваше прозвище, Питер?

– Университетское, профессор. В группе я был самый молодой… В действительности я Бессонов. Петр Бессонов…

– Да, конечно… Я помню, – кивнул Хардман задумчиво. – Извините, Питер, я просто спросил.

Перед тем как разойтись по палаткам, профессор еще раз спросил, где я храню то, что он передал. Я вновь показал висевший на плече чехол…»

VIII. Отель «Лазурный Дельфин»

Зеленины сошли на перрон приморского вокзала. Было душно, хотя стрелки привокзальных часов показывали всего семь без четверти утра. По перрону сновали люди с чемоданами и баулами, громко прощались отъезжающие, кричали встречающие, загорелые мужчины и женщины навязчиво предлагали такси и места для постоя – и вся эта суета, казалось, двигалась, волновалась и гомонила одной живой массой, поначалу даже ошеломившей сошедших с вагона супругов. Но вот они растворились в сутолоке курортного люда, в нетронутые ультрамарином лица ударили первые лучи южного солнца, заставив с непривычки зажмуриться, и постепенно не оставлявшая их доселе тревога сменилась еще неясным, но радостным предчувствием отдыха…

Как и обещал Фральцев, их встретил водитель – коренастый, с крепкой мускулатурой и коротко, почти наголо, стриженый парень лет двадцати пяти, представившийся Андреем. Он аккуратно сложил чемоданы в багажник сверкающей иномарки, помог Зелениным разместиться на задних сиденьях и, усевшись за руль, обернулся.

– Если не торопитесь, могу показать город, – предложил он, словно угадав еще в поезде возникшее желание супругов ознакомиться с достопримечательностями портового города.

– А ехать далеко? – спросил Владимир Иванович.

– Часа четыре.

Переглянувшись, чета решила не задерживаться. Водитель кивнул, привычным движением завел машину, и они тронулись…

Из города выехали скоро. Дорога замысловато запетляла меж живописных холмов, а вскоре – все заметнее поднимаясь в гору – покатила серпантином по узким ущельям, сжатым с обеих сторон крутыми лесистыми склонами.

Примерно через час, после бесконечного множества головокружительных поворотов, как-то внезапно выскочили к побережью. Перед ними открылся изумительный вид на искрившееся внизу бескрайнее море. Елена Владимировна опустила стекло, и стремительно ворвавшийся ветер вмиг наполнил салон густым йодистым запахом водорослей, жаром раскаленных камней и каким-то дурманящим ароматом южной растительности. Вдыхая незнакомый воздух, они смотрели на мелькавшие внизу отели и домики, утопающие в изумрудной зелени, на переполненные пляжи с полосой прибрежного прибоя, на белевшие в голубом просторе точки парусов и парящих над ними чаек…

Затем машина свернула за скалу, волшебные краски моря исчезли, и они вновь покатили по извилистой горной дороге, жавшейся к обнаженным скалам и, казалось, висящей над бездонной пропастью.

Еще через час, после очередного крутого виража, автомобиль свернул на обочину и, долго притормаживая, остановился вдруг у показавшегося справа придорожного ресторана.