Стоило открыть дверь в покои, как выяснилось, что одного из двух стражников на посту нет. Оставшаяся воительница склонила голову.

— Где она? — спросил Валлек.

— Прошу за мной…

Стражница вела его вниз по лестнице, через несколько поворотов, передавая из рук в руки другим часовым ночного дозора. Один за другим они указывали путь, пока не вывели его на зубчатые стены внешней цитадели.

Ночной ветер укусил обнаженную грудь, стоило ему выйти наружу. Очередной гвардеец молча кивнул и указал вдоль стены. Там, на фоне массивных зубцов, стояла его пара; ее волосы развевались на ветру, точно черное знамя.

Сердце Валлека сжалось от того, какой маленькой она казалась на фоне каменных укреплений. Зверь внутри беспокойно заходил кругами, чуя неладное. Раньше она никогда не покидала их постель по ночам.

Тревога росла, пока он шел к ней. В последнее время она была сама не своя. Терзаемая видениями, суть которых она не желала раскрывать, Равенна особенно тяжело перенесла историю с кандалами. И как бы она ни старалась скрыть свои заботы, Валлек не был слеп и видел темные круги, залегающие под ее глазами.

Он думал, что виной всему бремя, внезапно легшее на ее хрупкие плечи. Роль королевы не ограничивалась сияющими платьями, и хотя она встречала все трудности храбро, он не мог винить ее за то, что она начала сгибаться под этим гнетом. Он хорошо помнил свои первые дни на троне и бессонные ночи, когда его давил груз собственных решений.

Чувство вины подступило к горлу. Он потребовал от нее слишком многого за столь короткий срок. Всего за несколько дней парой слов он изменил всю ее реальность. Валлек ни о чем не жалел — он хотел видеть ее рядом с собой, — но сейчас, приближаясь к ней, он не мог отделаться от мысли, что перегнул палку.

Она не могла его не чувствовать: он замер всего в шаге от нее. Но ее взгляд оставался прикован к темному горизонту, а черные волосы струились вокруг мягкими волнами. Она крепко обхватила себя руками — не только ради тепла, но словно пытаясь удержать саму себя, не дать себе рассыпаться.

Валлек тщательно подбирал слова, отбрасывая одну пустую любезность за другой. Наконец он решился и спросил очень, очень тихо:

— Почему ты здесь, любовь моя?

Она ответила не сразу — пауза затянулась так долго, что он уже не чаял услышать голос.

Наконец она прошептала:

— Плохие сны.

— Видения? — При мысли о том, что она увидела нечто, заставившее ее бежать на холод, в груди Валлека все сжалось от дурноты.

— Кое-что из них.

Уклончивый ответ сорвался с застывших губ. Она явно вознамерилась играть роль загадочного мистика, ее мысли витали где-то далеко. Осторожно приблизившись, Валлек рискнул положить руку ей на поясницу. Ткань халата была прохладной на ощупь и скользила под ладонью, точно холодная вода.

Зверь внутри заскрежетал зубами, горя желанием утешить ее, исправить всё. Он даже не знал, в чем дело, но инстинкт велел сокрушить любую причину ее печали. Будь это нечто материальное, что можно раздавить кулаками, выпотрошить Гормхимом или втоптать в землю сапогом — он бы не задумывался ни секунды. Но он боялся, что беды его загадочной фэйри нельзя уничтожить грубой силой.

Политика научила его, что проблемы, решаемые мощью мышц, — самые простые. В силе его рук никто не сомневался с малых лет. Но дела разума и сердца требовали куда большей тонкости и стойкости.

Он считал себя неплохим политиком — конечно, не чета Эйдис, — но стоя здесь, на стене, под холодным ветром, Валлек засомневался в себе. Это была роскошь, которой он не позволял себе годами. В этот критический момент, когда каждый следующий шаг казался судьбоносным, почва под ногами ощущалась зыбкой. Равенна сейчас напоминала тонкое стекло. Он боялся, что одно неверное слово или жест — и она разобьется.

Но и бездействовать он не мог. Он видел ее страдания и должен был облегчить их, чего бы это ни стоило.

— Скажи, как мне помочь тебе, жизнь моя? — взмолился он.

Слеза скатилась по ее бледной щеке, но она не пошевелилась, чтобы смахнуть ее. Всё нутро Валлека кричало: «Обними, укрой своим телом от всего зла мира!». Он мог защитить ее. Его рука дернулась, желая утереть ее слезы, но он не посмел двинуться.

— Я вижу их лица и… я знаю, что подвела их, — прошептала она.

Внезапно она повернула голову и посмотрела на него. Это движение было таким резким, что у Валлека упало сердце. Лунный свет дрожал в ее затуманенных глазах, и он с ужасом осознал, как близко к краю она стоит. Не только к краю этой стены, но и к грани собственного рассудка.

— Равенна, — простонал он ее имя, — прошу тебя. — Он и сам не знал, о чем именно просит, он просто умолял ее вернуться к нему.

Ее глаза, полные призраков, были странно холодными, когда она произнесла:

— Мои родители умерли ради меня. Чтобы я была в безопасности. Я видела их во сне.

Валлек медленно кивнул. Он догадывался о трагедии в ее прошлом; она никогда не говорила о живых родственниках. Лишь обрывки воспоминаний о детстве, проведенном в тайне с матерью-человеком — об отце-фэйри она и вовсе почти не упоминала.

Это была лишь крупица информации, разжигающая любопытство. В этом была вся она: приоткрыть завесу, но оставить главное в тени. Он чувствовал, что за этим кроется нечто большее, но опять же — не смел давить.

— Подобная жертва оставляет след на ком угодно, — мягко сказал он. Его собственные родители умерли рано: отец — в бою на службе у Мордиса в одной из его мелких распрей, а мать — всего год спустя. Ослабленная потерей мужа, она стала легкой добычей для «потницы», выкосившей Балмирру. Если бы не Эйдис, скрепившая остатки их семьи, судьба Валлека была бы куда печальнее.

Смерть его родителей казалась бессмысленной. В юности он часто давал волю гневу, пытаясь переварить горе. Его отец погиб ни за что, утянув за собой и мать, и оставив детей сиротами. Это оставило шрам, но он понимал, что рана Равенны — иного рода. Судя по ее словам, ее родители погибли ради чего-то значимого. Ради жертвы.

На холодном ветру Валлек осознал, каким непосильным бременем может стать такая смерть.

Равенна поджала губы и покачала головой:

— Они умерли ради меня. Ни за что.

— Нет, — выдохнул он. — Они умерли, защищая то, что любили больше всего на свете. Это благородная смерть.

Слезы хлынули из ее глаз уже по-настоящему, пугая Валлека. Боги, он только всё портил.

— Я не хотела их смерти! — процедила она сквозь зубы. — Я хотела, чтобы они жили!

— Верю, любовь моя. Такой выбор не бывает легким. Но ты значила для них достаточно, чтобы эта жертва стоила того.

— Но это не так, — прошептала она, разбивая ему сердце. — Я этого не стою.

— Стоишь! — рыкнул он, голос вышел грубее, чем он планировал. — Ты стоишь любой жертвы. Я бы отдал свою жизнь за твою, не раздумывая. С радостью.

Это было ошибкой.

Ее глаза округлились от ужаса. Она судорожно глотнула воздух и вцепилась в его предплечья; ногти вонзились в кожу.

— Нет! Поклянись, что не сделаешь этого!

Ее требование резануло его по душе, точно острый коготь. Он не мог этого обещать, ведь это противоречило всему его существу, всему, что он к ней чувствовал.

— Валлек…

— Я не могу обещать, потому что знаю — это правда. Я бы умер за тебя, крошка. Для меня это было бы честью.

Из ее груди вырвался стон — бессловесный звук муки, пронзивший его решимость. Слезы катились по лицу, и когда ее руки бессильно опали, Валлек отбросил свое упрямство. Нет нужды спорить. Ему не нужно было умирать за нее сегодня. Он предпочел бы жить для нее — и дать ей то утешение, которое мог.

Когда он шагнул ближе, чтобы обнять ее, она сама приникла к его груди. Спрятав лицо между его мышцами, она зарыдала — горько, нещадно, и ее маленькое тело содрогалось от этих рыданий. Валлек крепко обхватил ее; его душа обрела подобие покоя от того, что она снова там, где ей место, хоть она и омывала его кожу слезами.