— Детка, да я замотивирован и так, ты уж поверь. Впрочем, ладно. Не дурак. Понял…

Ну, что ты там понял, дурак?! Вот что?!

Шакиров откатывается. Переворачивается на спину.

— Если я выиграю, ты останешься? С концами…

— Да бли-и-и-ин.

Спрятав лицо в ладонях, несколько раз бьюсь лбом о подушку. Как наш разговор вообще дошел до этого?

— Дело ведь не в победе, Рамиль…

— Тщ… — шепчет он. — Молчи. Я это сделаю, и мы будем трахаться, пока у меня не откажут ноги.

— Почему ноги, а не член? — удивляюсь я такой логике. Рамиль приподнимается, опираясь на локоть. Проводит по мне недоверчивым взглядом и начинает ржать. А когда основной приступ отступает, добавляет с решимостью в голосе: — Завтра ты будешь моим спарринг-партнером.

— Это такая шутка?

— Нет. Ты слишком непредсказуема. Это может быть полезно, — парирует Рамиль и осторожно так меня к себе под бочок сгребает. — Почему Драник и Сметанка? — шепчет он. О! Да неужели он узнал о придуманных мной котяткам кличках?

— Потому что мальчик — рыженький, а девочка — беленька. Ну, а вместе они отличная пара.

— Их трое.

«Это пока», — с тоской думаю я.

— На Дранике и Сметанке моя фантазия закончилась. Поэтому Макс — Макс.

— Ясно. Думаешь, он поправится?

Нет. Но это чересчур жестокая правда. А Рамиль слишком чувствительный. Это может выбить его из колеи. Я и так молюсь, чтобы Макс продержался до его отъезда.

— Надеюсь.

— Как-то я не вовремя уезжаю.

— Это всего лишь котята.

Шакиров мажет по мне внимательным взглядом. Да, конечно, я нарочно все упрощаю, но что уж? Это жизнь. Так бывает. Странно, что ему это лишь предстоит понять. Во взрослом возрасте это, наверное, сложнее. Или нет…

Пасхальное воскресенье — последний день перед отлетом Рамиля. Я просыпаюсь одна. Умываюсь и иду на кухню, откуда уже доносятся голоса. Кажется, мать с бабкой опять пилят Рамиля. И хоть после того разговора мы с Динарой Александровной больше не вступали в открытые столкновения, сейчас мы очень к тому близки! Этого парня я готова защищать с кулаками!

Захожу на кухню, корча из себя счастливую дурочку:

— Христос Воскрес!

Лица этой троицы надо видеть!

Первым в себя приходит Рамиль. Лениво подходит ко мне, чмокает в лоб и довольно весело так замечает:

— Любимая, я мусульманин.

Да ты что? А я ж не догадывалась! Призвав на помощь все свое актерское мастерство, ахаю, закидывая руки ему на шею:

— Аллах воскрес, да?! Извини, я такая дурочка…

Тут уж он не выдерживает. Отскакивает от меня и с хохотом сгибается пополам. Страшно довольная собой, забираюсь на стул за барной стойкой, поджав под себя ногу. Пододвигаю хлебницу. Достаю припрятанную накануне пасочку и, перекрестившись три раза, деловито разворачиваю пакет.

Бабка с матерью Рамиля пулей выскакивают из кухни. Будто я не сдобу достала, а килограмм тротила. А Шакиров все не может успокоиться. Ржет и ржет…

— Ты будешь? — бурчу я. — Или тебе религия не позволяет?

— Давай. Всегда было интересно попробовать.

— Жаль, не было времени испечь свои. Магазинная суховата.

— А ты умеешь печь? М-м-м.

— Да я вообще все умею. Тебе со мной знаешь как повезло? — возмущаюсь с набитым ртом.

— Знаю, — на полном серьезе заявляет Шакиров. — Может, ну его — это все, а? Поехали со мной!

— Ну, да! А за выводком нашим кто присмотрит? Нет уж. Я тебя тут буду ждать.

— Будешь? — ловит меня на слове Шакиров.

— Куда я денусь? — вздыхаю я.

Глава 18

Марина

Рамиль улетает в понедельник.

Перед этим лично проводив в аэропорт мать с бабушкой. И тут тоже проявляются его нервозность и необходимость все-все контролировать.

— Документы проверили?

— Таблетки взяли?

— Мам, ты опять забыла зарядку.

— Нет, какой эконом? Конечно, я оплатил вам бизнес.

Господи. Я стою чуть в стороне и едва сдерживаю смех.

Перед тем как сесть в такси, Динара Александровна даже снисходит до того, чтобы со мной попрощаться. Невесть какое событие, да? Но с ее уровнем эмоциональной доступности это значит не так уж и мало. Правда, подозреваю, дело не только и не столько во мне. А скорее в том, что я не стала возражать, когда Рамиль без лишних разговоров оплатил им какой-то безумно дорогой санаторий и еще снабдил приличной суммой в дорогу. И, кажется, до них, наконец, стало доходить, что в плане материального благополучия им с моей стороны ничего не угрожает. Во-первых, потому что я Шакирову по большому счету никто, хоть они этого и не знают. Во-вторых, потому что мужчина, который заботится о своих близких, вызывает у меня куда больше уважения, чем недомужики, всеми силами избегающие ответственности и даже с какой-то гордостью делящиеся схемами того, как им это удалось, в трендсах.

С их отъездом в доме становится непривычно тихо. Даже Рамиль с его «чуткостью» это замечает. Несколько раз ловлю на себе его недоуменные взгляды. Будто он лишь сейчас осознал, насколько много места в пространстве занимали его мать с бабкой, и теперь крепко задумался.

Потом улетает и он… А еще через день умирает Макс.

Я знала, что это случится. С самого начала знала. Слишком маленький он был. Слишком слабый. И боялась я лишь одного, что это произойдет, пока я буду на работе, и я буду себя винить за то, что этого можно было бы избежать, будь я дома. Но нет. Макс умирает аккурат в мой выходной. Я докармливаю его из шприца, глажу пальцем крошечную спинку и напоследок командую:

— Ну, давай, мелкий. Не подведи меня.

А потом выхожу во двор разбираться с автополивом, панель которого больше походит на систему управления космическим кораблем и требует нормального разбирательства. Покопавшись в настройках, решаю, что котятам пойдет на пользу прогулка — денек теплый и солнечный, почти лето, и ничего не предвещает беды. Захожу в дом, чтобы их забрать прямо с лежанкой. Напевая под нос, подхожу к коробке. И сразу же… вот сразу все понимаю.

Макс лежит чуть в стороне. Маленький. Неподвижный. Сейчас особенно заметно, что он совсем не прибавил в весе по сравнению с братом или сестрой. Что бы я там ни говорила Рамилю, от этой картины что-то внутри меня с противным треском ломается.

Я выбираю самое красивое кухонное полотенце, осторожно заворачиваю в него котенка и иду в дальний угол участка. Туда, где как раз собиралась разбить еще одну клумбу. Рою могилку. Укладываю в нее крохотное тельце, а когда начинаю закапывать, меня прорывает. Боже, как я реву! Может, и не о котенке даже, за которого столько боролась. Реву так, будто потеряла кого-то близкого — некрасиво икая и судорожно хватая ртом воздух.

На месте могилки высаживаю куст гортензии, который привезла из питомника накануне. Как знала, что пригодится. В дом возвращаюсь с опухшим от слез лицом.

Гамби встречает меня настороженным взглядом. Драник и Сметанка преспокойно продолжают обед… Жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Я шмыгаю носом. Иду в душ, чтобы освежиться, и захожусь в новом приступе слез…

Рамиль звонит ближе к вечеру. Несколько секунд испуганно смотрю на экран. Потом все-таки беру трубку.

— Привет.

Мой голос звучит ужасно. Шакиров это замечает.

— Что случилось?

Вот черт. Пытаюсь быстро вдохнуть. Не выходит.

— Марина.

И от того, как резко меняется его тон, становится только хуже.

— Не обращай на меня внимания. Я смотрела кино…

— И что?

— Ну, оно грустное…

Рамиль с облегчением выдыхает и откидывается головой на спинку кресла, отчего ракурс немного меняется, и мне становятся видны лишь его загорелая шея с выступающим кадыком и красивые четко очерченные губы.

— Ты меня доконаешь, — резюмирует он.

Господи. Как вообще можно выглядеть настолько хорошо после перелета и такой адской подготовительной недели?

— Ну, прости… — бормочу тихо.