Нервно откидываю с лица упавшие волосы. Господи… Ну почему все так? Почему?! Почему?!

— Марина. Блядь! Просто скажи, как есть. Твое молчание меня убивает…

— Макс не выжил.

Слова падают в тишину комнаты тяжело и глухо. Рамиль удивленно хлопает глазами.

— Что? — сипит он.

— Он умер почти сразу после твоего отъезда.

— Почему же ты мне врала?!

— Я не врала! Просто недоговаривала, не желая тебя расстраивать перед турниром, — быстро добавляю. — Там изначально все было понятно.

— Понятно… что? — тупо переспрашивает Рамиль.

— Что Макс — не жилец. Он был слишком слабеньким… Ты же видел. Это был лишь вопрос времени.

Голос предательски ломается. Только бы не разреветься!

— Мне ты говорила другое.

— Потому что не хотела тебя волновать! — повторяю я, злясь на его обвиняющий тон. — Ты же у нас очень чувствительная натура. Вдруг эти новости повлияли бы на игру?

— Намекаешь, что я — слабак?

— Господи, да это-то тут при чем?! — в отчаянии сиплю я.

— При том, что ты на меня смотришь так, будто я сейчас развалюсь на части!

— Да я могу вообще никак на тебя не смотреть! Больно надо… — рычу и вырубаю камеру. Немного колотит. Понимаю, что поступаю неправильно. Прижимаю пальцы к вискам. Он молчит. Я молчу… Но никто из нас не решается оборвать связь вовсе, как бы ни кипели страсти. — Я хотела как лучше, — шепчу спустя время. Рамиль шумно вздыхает. Экран слегка дергается. Видимо, он меняет положение телефона. Теперь я вижу только часть его лица — темный взгляд, напряженную скулу, пальцы, которыми он трет переносицу. Дрожащие ресницы…

Почему он молчит?! Я же все объяснила. Переступила через себя и объяснила, да, хотя его наезд был категорически не по делу! То есть я стараюсь, а он наказывает меня молчанием. Ну, класс. Так, конечно, мы далеко уедем.

— Я мужик, Марин. И не нужно меня беречь. Я хочу знать обо всем, что происходит в моем доме. С моими питомцами. Ясно? — он резко замолкает, будто запрещая себе продолжать.

— Меня ты тоже относишь к ним? — поджимаю губы. Рамиль непонимающе моргает. И поправляет камеру, давая мне увидеть чуть больше себя.

— Что ты несешь?

— А ты? Ты почему разговариваешь со мной в таком тоне? Я же сказала, что хотела как лучше! В первую очередь я думала о тебе!

— Нет, Марина. Ты думала вместо меня. А это, согласись, все меняет.

Рамиль обрубает связь, а я в бессилии смотрю на погасший экран. Черт его дери! Это же надо так все вывернуть! Меня такая охватывает злость! Да что он вообще понимает?! Думает, легко мне было с этим всем в одиночку справляться? Держать все в себе, чтобы ничем не выдать произошедшего и, не дай бог, не сбить его настроя?!

Закрываю банку с краской. Подхватываю лежанку с живностью и заношу в дом. Уже совсем стемнело. По полу качаются туда-сюда тени… Плюхаюсь на диван. Какое-то время лежу, варясь в своей обиде. А потом вдруг подскакиваю.

Господи… А ведь он прав. Чем я лучше его матери или бабки, которые всю жизнь пытались им верховодить? Уверена, они тоже убеждены, что лучше Рамиля знают, как будет для него лучше. Разве они не занимаются тем же самым, чем, с какого-то перепуга, решила заняться и я? Контролируя, оберегая, направляя, подсказывая…

Неудивительно, что его так переклинило.

«Прости. Я правда думала, так будет лучше».

Сообщение остается в непрочитанных. И весь вечер потом, и всю ночь я гадаю, успел ли он прочитать его через всплывающий пуш, не заходя в приложение.

Наутро добавляю к отправленному:

«Он умер быстро. Вообще не страдал»… Хотя откуда мне это знать, да?

Второе сообщение в непрочитанных.

Детский сад! А ведь я уже почти решилась дать нам с Шакировым шанс. Выходит, зря. Ну, невозможно строить отношения с настолько незрелым человеком. И что теперь? Начинать заново? Хорошо, что я не отказывалась от комнаты у Дины, и мне есть куда съезжать.

Сглотнув собравшуюся во рту горечь, один черт строчу:

«Удачи тебе. Держу кулачки».

Ноль эмоций.

Ну, наверное, я это заслужила. Не знаю. И если честно, не хочу гадать. На кой мне такие сложности?!

Еду на работу в расстроенных чувствах. Это, кстати, тоже показатель. То, что я думаю о его чувствах в первую очередь, а ему на мои плевать. Иначе я не могу объяснить его инфантильного поведения.

Дела закручивают. Но телефон с уже начавшейся трансляцией так и манит. Я и хочу хоть одним глазком взглянуть, что да как. И боюсь… К тому моменту, как нахожу в себе силы, партия идет уже два часа. Мучительных и тягучих. Если верить комментаторам, Рамиль сопротивляется отчаянно, но совершает одну ошибку за другой. Только подтверждая, что я не зря боялась.

Но все же… Все же я надеюсь на лучшее. Так что когда Шакиров вдруг резко поднимается и подает руку сопернику, это становится для меня полной неожиданностью!

И хоть Рамиль встает из-за доски с идеально спокойным лицом, мне почему-то кажется, что свет внутри него погас...

Глава 20

Рамиль

Свою ошибку я понимаю почти сразу. По крайней мере, в том, что касается шахмат. Может, не в ту секунду, когда отпускаю фигуру, чуть позже. Но когда соперник вдруг перестает ерзать в кресле и едва заметно подается вперед, все становится более чем очевидно.

Внутри резко холодеет. Твою мать!

Теоретически ситуация не безнадежна. Мне есть за что цепляться. Я вытаскивал и не такое. Мог бы пободаться и тут, но мешает какая-то странная внутренняя расфокусировка. Будто одна часть меня продолжает сидеть здесь, за доской, а вторая — даже не в этой комнате.

С силой тру переносицу.

Соберись, Рамиль.

Но нет… Сколько ни пытаюсь, ничего не выходит. Мысли расползаются. И это ужасно непривычно, потому что раньше во время игры весь остальной мир сам собой отступал на второй план. Люди, проблемы, женщины, разговоры — все исчезало, как только запускались часы. Тут же… Какого хрена, спрашивается?!

Следующий ход соперник делает почти сразу. Это плохой знак. Он почувствовал, что я поплыл. И теперь давит очень аккуратно, очень грамотно, не форсируя, наслаждаясь своим превосходством.

Правильно. Я бы на его месте делал то же самое. Смаковал.

Пальцы касаются фигуры. Нет. Не так. Отдергиваю руку и снова начинаю просчитывать варианты. Осторожное возбуждение людей, которые начинают понимать, что у фаворита проблемы, нервирует. Мысли вновь утекают в сторону. Перевожу взгляд на соперника. Тот едва может скрыть свое торжество. Я же, сливая партию, могу думать лишь о том, что накануне с психу разбил телефон, и теперь не могу связаться с Мариной. А если она думает, что я спецом морожусь, и, пока я здесь просиживаю штаны, собирает вещи?!

С трудом давлю в себе желание все бросить и ринуться в первый попавшийся магазин, чтобы купить телефон взамен разбитому. Не самое удачное время, да? Но между турами нас таскали по пресс-конференциям, а потом был обязательный ужин со спонсорами. И у меня просто не было возможности выкроить полчаса на шопинг. Тогда думал — ничего страшного. А сейчас так себя накрутил, что сил нет!

Что если она звонит? Пишет?! Что если опять что-то случилось, а я не на связи? Какие она сделает выводы? Что для меня важнее: партия? Шахматы. Карьера. Да что угодно, кроме нее!

Часы щелкают. Соперник терпеливо ждет. А я вдруг с каким-то ледяным ужасом понимаю, что вполне вероятно, в этот самый момент теряю свой единственный шанс быть с девушкой, которая по-настоящему меня зацепила. От этой мысли перехватывает дыхание. Я резко выпрямляюсь.

Комментаторы наверняка в восторге. Так и слышу их мерзкие голоса: Шакиров плывет. Шакиров нервничает. Шакиров не похож на себя.

Еще бы. Я и сам себя не узнаю, братцы.

Делаю ход. Соперник подбирается… В зале стоит такая тишина, что слышно, как кто-то на дальнем ряду щелкает ручкой. Все ждут. Я тоже. Сам не знаю чего. Возможно, чуда или озарения. Но, если быть честным хотя бы с собой, все мои попытки выкрутиться — просто агония. Так какой смысл растягивать это сомнительное удовольствие?